Страница 81 из 101
Литераторы-монахи, хотя почти уже и не писали на англосаксонском наречии, не забыли все же ни его, ни традиций национальных поэтов, этих «gleemen» или «scops»; напротив, чтили народное творчество, общались с последними певцами–сказителями, порой и сами становились англосаксонскими поэтами. Эта англосаксонская поэзия, известная нам по нескольким сочинениям VIII–X веков, сочетает древнее язычество германцев с христианством. Она крайне важна для понимания национального характера англосаксов.
В полный голос звучат еще старинные героические мотивы. — «Геат» (т. е. гот) Беовульф с несколькими отважными друзьями спешит избавить датского конунга Гротгара от жуткого негодяя Гренделя. «Морские гады, неприятели разных мастей, старались потопить его, хватая мерзкими своими когтями. Но он настиг их военным своим топором, отогнал огромного океанского зверя и убил трех никоров» (nicors = гадины). Много страшнее был проклятого племени «эотенов» (т. е. великанов–каннибалов и сынов Каина) Грендель. Каждую ночь приходил он из своего болота во дворец Гротгара и пожирал одного человека. Но и Гренделя одолел Беовульф. — «Грохот стоял в королевском зале… Оба могучих борца словно обезумели. Дворец дрожал. Просто диво, как не развалились во время этой схватки двух быков стены трапезной, не рухнул прекрасный дворец… Смертельно ранена мерзкая гадина. Огромная рана зияет на его плече. Мышцы разодраны, кости переломаны». Беовульф одержал верх, и Грендель бежал в свое болото, «сознавая, что близок его час». Но живущая в том же холодном и жутком болоте мать Гренделя отомстила за своего сына, сожрав любимейшего друга короля. Тогда Беовульф смело направился туда, где простиралось это голое, черное болото и ветер выл меж гор. Деревья раскинули там над водой разлапистые ветви; странные чудища и змеи мокли в болотной воде, и «время от времени рог пел песнь смерти, страшную песнь»…
Беовульф бесстрашно прыгнул в воду, погрузился на дно и там, на дне болота во дворце Гренделя после трудной и опасной борьбы убил «волчицу бездны, могущественную матерь моря»… Вернувшись на родину, Беовульф еще пятьдесят лет правил «геатами» своего королевства. Наконец поднялся на него стерегущий несметные сокровища дракон и принялся разорять страну. Старый король «был слишком горд и не пожелал искать огромного летучего зверя опомощью войска… Не боялся борьбы» и все же опечалился и шел неохотно, ибо «близок был его час». Перед самой пещерой дракона распрощался Беовульф со своими товарищами, потому что, хоть и стар был, хотел «быть защитником своего народа». Когда выполз дракон, все товарищи разбежались, остался один Виглаф, ибо знал, что «отцы не имели привычки оставлять своего сородича и правителя». Этому верному другу и молвил последние свои слова одолевший дракона, но смертельно раненный, Беовульф. «Пятьдесят лет правил я своим народом. Среди моих соседей не нашлось ни одного, который отважился бы напасть на меня даже с войском. Хорошо правил я своими землями. Предателем не был и клятв не нарушал. Потому могу радоваться, хотя и страдаю от смертельных ран… Это богатство я, хоть и стар, купил смертью… Рад, что прежде чем умереть сумел завоевать для своего народа такое богатство… Теперь не могу больше долго здесь быть».
Особенно заметны в этой поэме важные черты характера, если и не всех англосаксов, то, во всяком случае, характерного в национальном отношении их слоя. Прежде всего, это — трагическое и меланхолическое мирочувствование. — «Каждый из нас, — говорит герой, — должен дождаться конца этой смертной жизни». Люди чувствуют, что мир страшен. Но не пугаются — до последнего часа готовы бороться со всякими гадинами и в совершеннейшем отчаянии — бороться из одного чувства долга. Все мы должны умереть, возможно, страшной смертью, но «всякий, если только может, до смерти пусть исполняет справедливое». Король радеет о своем народе; его товарищ и его левд, или тан, — о том, как соблюсти верность, как повсюду до смерти защищать своего вождя. Великие бедствия предрекал поэт «геатам» за то, что в беде воины оставили Беовульфа одного. Молодой тан не может умереть, вспоминая погибшего вождя. И снится ему грустный сон, будто, как прежде, кладет он руки и голову к нему на колени. Но, пробудившись, видит он перед собой лишь багровеющие волны океана, птиц, которые купаются, взмахивая крыльями, видит иней и снег, и град. Пуще прежнего начинает болеть сердечная рана… Были они суровыми воинами; не верили так спокойно, как кельты, в иную жизнь; не умели, кажется, так нежно и красиво любить женщину: известны только две любовные элегии, напоминающие отчасти кельтскую поэзию.
Англосаксы считали любовь нерасторжимой связью, долгом; и женщина участвовала в их пирах, окруженная всеобщим почетом. «Твоя жена, — внушал читателю король Альфред, — живет теперь только для тебя. Поэтому любит тебя одного. Много благ имела она в этой жизни, но ради тебя все презрела… Когда тебя нет, — все, что она имеет, ничто для нее. Так и губит она себя, из любви к тебе и едва не умирает от слез и тоски». Таков был идеал англосаксов, отличный, разумеется, от реальности.
В любом случае, здесь не приходится говорить об атонии. Неиссякаемой своей энергией и упорством англосаксы разительно отличались от римлян поздней империи. Можно называть их примитивными людьми, зато это были действительно живые люди. Своеобразно поняли они и христианство. Простой монах знаменитого Витби (Streoneshalh) К е д — мон (Caedmon), так называемый Cynewulf и другие поэты взялись художественно пересказывать на языке англосаксонских певцов (scops) «все, что слышали от священников», или, — что сами читали, ибо большинство из них были священниками и поэтически пересказывали Священное Писание. При этом вся Священная История, и Бог, и патриархи, и Христос с апостолами, и даже сама природа приобретали особый германский колорит.
К примеру, поэт пересказывает первые стихи Библии. — «Земля не зеленела еще; океан был неприветлив, и тьма бесконечно грустна: всюду, близко и далеко, в вечной ночи катились жуткие волны. Но вот через воды, через бескрайнюю ночь налетел в лучах славы страж небесный, стремительный Дух Святой. Тогда Творец ангелов и Господь жизни приказал, чтобы свет воссиял над широким, бескрайним океаном. Скоро исполнена воля Всевышнего: святой свет разлился над беспредельностью, как повелел Создатель».
Это подлинно германская картина; хорошо знакомые англосаксам приморские скалы, разъяренные волны, бурное море определили облик природы, в которой жили и действовали герои Ветхого Завета, Христос, апостолы и святые. Трудно сказать, Бог ли это иудеев и христиан или германский Один, так схожий с могущественным конунгом. Библию они понимали лучше, нежели Евангелие. Читая и пересказывая Библию, поэты воображали героев германской древности, только называли их другими — еврейскими или христианскими — именами. Безжалостная, но героическая Юдифь или ужасный Олоферн происходят из германских преданий. Сатана занял место никакой беде не уступающего героя, злого ёта Локи. «Зачем мне молить Его, Божьей, милости?! К чему послушно клонить перед Ним голову?! Могу быть Богом, как и Он. Поднимайтесь со мной, крепкие мои товарищи! Вы не обманете меня в бою, отважного сердца воины, избравшие меня вождем славные воины!.. Я — ваш вождь, могу править этим королевством, не перед кем не обязан пресмыкаться. Не буду впредь Его подданным!» — «В какую теснину загнал меня мой Господь! В самом деле, совсем иными были места, что знали мы на небе. Если бы мои руки были свободны, когда бы мог я хоть на одну только зиму выйти со своим войском!» Ибо и поверженный Богом Сатана не перестал противиться Ему, принявшись коварно искушать людей.
Долгою будет титаническая борьба между Богом и Его недругами, пока не придет, наконец, Судный день, который англосаксонские поэты описали убедительнее, нежели райскую жизнь.
Как англосаксонский Сатана весьма породил на Люцифера пуританина Мильтона, так и в христианской поэзии англосаксов преобладало, можно сказать, пуританское настроение. Христианская борьба двух царств продолжала борьбу ётов и асов. А в этой борьбе англосаксов привлекала, возможно, не столько победа, сколько этический героизм долга. Пуританин англичанин, можно сказать, уже родился и родился доподлинно.
Теперь, как в древности, но уже и как в христианстве, начинают испытывать презрение к земной жизни. — «Прежде чем родиться, человек имеет свой дом… Скоро ты будешь унесен туда, где останешься… Будешь жить в холодной земле, темной и черной, которая будет тлеть вместе с тобой. Нет ключей от этого дома, и темно внутри. Там ты будешь крепко–накрепко заперт, а ключи будут у смерти. Отвратителен тот дом, и страшно там жить. Будешь ты жить там, и черви будут есть тебя… Станешь звать друзей, чтобы пришли побыть с тобою, но не дозовешься. Кто спросит, люб ли тебе этот дом? Кто откроет тебе дверь и станет искать тебя? Ибо скоро ты станешь отвратителен и страшен на вид».