Страница 76 из 101
Вместо платы устраиваются пиршества; многочисленные и обильные. Щедрость принцепса — от войн и грабежей»[17].
Описывая германский комитат, или трустис, Тацит подчеркивает воинственный и анархический их характер, возможно, даже преувеличивает его. Ибо военных дружинников могли иметь конунг, герцог (дук), принцепсы и, вообще, только магнаты, в древности не столь уж многочисленные. Кроме того, трустис конунга была собственной его армией, ядром будущей вассальной армии. Правда, нельзя связывать эту средневековую армию исключительно с трустис германских конунгов. Таких же военных дружинников имели и кельты. Германские трустис и войска других национальностей служили и римскому императору, и его генералам. У германцев трустис имели не только конунги, но и принцепсы; можно даже говорить о частных трустис. В поздней империи повсеместно начали возникать подобные частные армии, так называемые bucellarii. Эти bucellarii немного отличались от германских антрустионов, возможно, были более оседлыми. Нельзя, однако, отрицать, что в Галлии сказывалось и влияние традиции кельтских военных дружин, кельтских амбактов.
66
Ведущие индивидуальное хозяйство земледельцы германцы без труда находили общий язык с римскими крепостными, крестьянами, помещиками, словно срастаясь с упрощавшим земельное хозяйство обществом поздней империи. Социальный уклад германцев, усиление знати, частные армии и клиенты в известной мере соответствовали социальному состоянию этой империи. Наконец, генералы политически варваризированной римской армии весьма походили на германских племенных вождей. Примитивная германская великодержавность слилась с великодержавностью римской. Было бы ошибкой принимать во внимание исключительно форму, т. е. политическую историю. Германцы в целом, а особенно восточные, терзали империю постоянными набегами и грабежами. Однако в культурном отношении много важнее непрерывный их осмос с римлянами. Словом, в глаза бросается не столько завоевание империи, сколько непрерывная эволюция, где гибнущую римскую культуру непросто отличить от зарождающейся европейской.
Важно было бы узнать, каким образом римляне, иберы, кельты, германцы и прочие западные народы слились в единый, хоть и множественный европейский народ, как он, этот народ, сложился, как возник национальный его характер и миросознание. Но для постижения этого процесса, следовало бы основательно познакомиться с тогдашним простым человеком, с повседневной его жизнью, характером, мировосприятием и религиею. Это важно в особенности потому, что в отношении материальной и духовной культуры германцы были сравнительно однородны, все более единообразным становилось и римское общество. С исчезновением культурно и политически ведущего слоя римское общество словно вернулось к изначальному единообразию и смешалось с обществом германским. Из этой смеси и должен был произойти новый ведущий слой.
К сожалению, предпочитая говорить о героях страшных битв и революциях, наши источники (по правде говоря, и сами историки) не слишком интересуются бедным, темным маленьким человеком. Поэтому мы вынуждены довольствоваться гипотетическими выводами, сделанными на основании общих фактов; мы должны вообразить себе простого человека, интерпретируя текст абстрактного закона, обобщая едва подмеченное явление. Никогда, наверное, мы не сможем заглянуть в те таинственные глубины жизни, где из слияния разных культур возник совершенно новый народ европейцев. Невозможно раскрыть тайну химии жизни; остается говорить об элементах и результате синтеза, но не о самом процессе.
Кроме того, познать сущность культуры, изучая народ, невозможно. Во–первых, для такого исследования, как мы сказали, недостает материала; во–вторых, народная культура всегда и всюду потенциальна. Народ выражает свою культуру, актуализует, или «создает» ее, только дифференцируясь и выделяя из себя ведущий в культурном отношении слой. Иными словами, только познакомившись с вождями народа, его пророками, учеными и художниками, мы узнаем о характере, мировосприятии и религии народа. Само собой разумеется, что свои выводы мы должны поверять всем, что только известно нам о самом народе.
К примеру, в начале VIII века папы писали св. Бонифацию, чтобы он запретил германским христианам употреблять в пищу конину, зайчатину и некоторых птиц. С другой стороны, нам хорошо известно, что германцы приносили в жертву своим богам коней, собак, петухов, а исландцы в IX веке ели конину «в определенных случаях». Выходит, древние германцы, как и римляне и другие народы, ели мясо приносимых в жертву богам животных. Не по гигиеническим соображениям папа называл употребление в пищу конского мяса «crimen immundum et execrabile [преступлением грязным и мерзким]». Другой факт. — Около 680 г. конунг восточных франков спрашивал св. Килиана, превосходит ли христианский Бог чтимую германцами «Диану». Один епископ (1280 г.) требовал, чтобы «никакая женщина не смела скакать по ночам верхом с Дианой, языческой богиней, равно как и с Геродиадой, так называемой Бенсоцией (= bona socia)»; а писатель того же века Буркхард упоминает обманутых дьяволом женщин, которые, как полагали, скакали по ночам верхом вместе с Дианой или Геродиадой и множеством других женщин. Эти предания, положившие начало вере в ведьм, смело можно связывать с тем, что германский фольклор рассказывает о богине воздуха и вод Холле. Холле — жуткая ведьма ведьм, похищающая — истинная Геродиада! — умерших без крещения детей.
Такого рода предания, германский фольклор в целом, так называемые «пережитки» (survivals, к примеру, имена богов: вторник = Dienstag — Thingsus = день Тью, или Тира, среда = Wednesdai = день Вотана, четверг = Thursday = день Тора, или Доннара, пятница = Freytag — Friday = день Фреи) — многое говорят нам о том, какою была вера древних германцев и каким был национальный их характер. Все это чрезвычайно важный для нас источник сведений.
Еще важнее сохранившиеся фрагменты песен и предания о героях и богах. Только, изучая этот материал, следует соблюдать особую осторожность. По свидетельству Тацита, древние германцы горланили песни о своих предках — majorum laudes stridebant carminibus inconditis [они горланили в нейстройных песнопениях похвалы в адрес своих предков]; песней начинали сражение, бряцая оружием, отпугивали ею врагов и считали песню хорошим против них магическим средством. Часто поэтому германские песни походили на заклинания, образцом которых могут служить записанные в X веке Merseburges Spriiche [Мерзебургскиеречи]. Существовали, без сомнения, и более продолжительные песни, только они, к сожалению, нам совсем неизвестны, — неизвестны первоначальное их содержание и форма.
С давних пор певцы–сказители были постояльцами германских вождей и конунгов, особенно в Скандинавии, где воинственные вожди превратились в викингов, или «морских конунгов». Сказители, или поэты этих викингов именовались скальдами. После того, как Гаральд Гарфагри завоевал всю Норвегию (872 г.) множество викингов, а вместе с ними и скальды бежали в Исландию, вплоть до XIII века остававшуюся очагом древней германской культуры. Здесь и пережила расцвет поэзия скальдов. Теперь нам неизвестны скальдические песни, возникшие ранее X века; самое значительное творение скальдов, так называемая Эдда возникла в середине XIII века. Не надо забывать, что поэзия скальдов — это поэзия викингов, а не древних германцев. Немудрено поэтому, что она испытала влияние и кельтов, и римской литературы. Кроме того, скальдическая поэзия не примитивна, но отделанна и утонченна. И все же скальды перерабатывали мифы и предания древних германцев и, следовательно, могут рассказать кое–что о верованиях и мировосприятии древности.
В самой Германии первое эпическое сочинение Hildebrands–1 i е d [Песнь о Гильдебранде] было записано около 800 г. В девятом, а возможно, и только в X веке поэты начали петь о гуннском короле Аттиле (Atli), бургундском конунге Гунтере (Гуннаре), героях Зигфриде (Зигурде)и Хагене (Хегни). В десятом веке монах монастыря Saint Gall Эккехард упоминает в латинской своей поэме (Walthari [Валтарий]) нескольких героев Нибелунгов (Нифлунгов). По мнению многих историков, в том же веке австрийский священник создал и самое эпопею (Niebelungenlied). Другие, однако, полагают, что Песнь о Нибелунгах была написана только в XII веке. Героев скальдической поэзии мы находим в ней потому, видимо, что первые германские поэты вышли из исландской или скандинавской школы. Во всяком случае, эпос X–XI веков повествует и об исторических лицах: Аттиле и Теодорике Великом (Dietrich von Bern = Дитрих Бернский), о бургундах и гуннах. Этот эпос изображает преимущественно нравы и воззрения своего времени, но встречаются и черты, характеризующие эпоху Меровингов, великого переселения народов и еще более древние времена. Эти черты трудно различимы, и чаще всего нам приходится довольствоваться лишь последними результатами длительного процесса.