Страница 17 из 101
Когда саксы и ирландские скотты завоевали Британию, северная Галлия оказалась в окружении варваров. Еще в 407–408 гг. Галлию разорили аланы, вандалы и свевы, те самые, которые в 409 г. завоевали часть Испании. Сорока годами позднее в Галлии свирепствовали ведомые Аттилой орды гуннов, разбитые Аецием при Орлеане (Aurelianum\ точнее — при современном Chalons sur Marne, на Каталаунских полях, 451 г.). Куда серьезнее, однако, были постоянные атаки франков и аламаннов. Аламанны в V веке занимают левый берег Рейна от Вормса до Базеля и сталкиваются с баварами (маркоманами) и бургундами. Франки, с середины IV века римские федераты в Токсандрии (Брабанте), заняли все северное поморье и, следуя путем римлян, подошли к реке Сомме. Это были франки «салийцы» (franci salici, или salii). Родственные им франки «рипуарии» (franci ripuarii, т. е. живущие на побережье Рейна), избрали своей столицей Кёльн и двинулись на запад, завоевывая долины Мозеля и Майна.
За римлянами осталась лишь часть центральной Галлии, окруженная варварами и отрезанная от Италии. Один из «последних римлян», magister militum Эгидий, при поддержке франков правил до самой своей кончины (466). Но он, как и его сын Сиагрий (466–486), правил землями между Мозелем, Соммой и Лигером (Loire) абсолютно самостоятельно, не сообщаясь с Италией. Наконец, в 486 г. франкский король Хлодвиг одержал победу над «римским князем» Сиагрием. Десятью годами ранее (476 г.) варвар Одовакар [Одоакр] отстранил [от власти] последнего императора в самой Италии. В правовом отношении западная империя с этих пор воссоединилась с империей восточною, фактически же, естественно, прекратила существование.
18
Существующие в империи варварские государства в глазах восточных политиков и патриотов были и не государствами вовсе, а лишь формою военной организации, — по их представлению, империя вновь обрела былое единство с исчезновением империи Западной. Кроме того, большинство конунгов захватывали ее земли с мыслью расселить получше свои племена. Один висиготский князь рассказывал, что мечтал некогда уничтожить римский народ, дабы славное его место заняли готы, но со временем понял, что вещь это совершенно невозможная и что лучше было бы употребить молодой народ для укрепления империи. Напав на Рим, Аларик и не думал провозглашать себя императором, но выбрал нового императора — Аттала (ср. § 61). Князья гордятся должностью magistri militum или консула и, на худой конец, могут сойти за римских магистратов или чиновников. То, что одновременно они еще и князья своих народов, никому не во вред. Трудно сказать, чем различаются между собой Стилихон, патриций Рикимер, низлагавший и провозглашавший императоров, и Одовакар или бургундский конунг, magister militum Гундобад. Почти все германские племена — федераты, т. е. союзники, признающие себя армиею Рима. Такими союзниками были и бургунды, чьи князья были magistri militum, а Гундобад даже патрицием. Таковы и сами франки, — Хлодвиг в придачу получил от императора титул консула.
Отношения Рима и варваров часто были неопределенными — в таких случаях варвары считались римскими федератами.
Встречались, конечно, и исключения. Вандалы, возможно, сознавали свою независимость; трудно сказать, признали ли они в свой черед, после признания Валентинианом III их власти над всею Африкой, суверенитет империи (442). Правда, Гейзерик, нападая на Рим в 455 г., объявляет себя мстителем за убийство Валентиниана и поддерживает своего кандидата в императоры — своего шурина Олибрия. Висиготский князь Эйрик [Эйрих] (464–484) был независимым правителем, но император Зенон Бог весть почему признал занятые им земли. Римские генералы Эгидий и Сиагрий были столь же независимы, как Гейзерик или Эйрик. Африканские наместники Фирм (379) и Гильдон (398) выступают против правительства, прекратив поставлять в Италию зерно. Иные из них помышляли и о походе на Италию, а последний из этих наместников, Бонифаций, возможно, призывал в Африку вандалов.
IV. Духовная культура империи
19
Виднейшие историки признают гибель Римской империи одною из наиболее интересных исторических проблем. Но и по сей день доискиваясь причин этой гибели, ничего особенного историки не добились; споры не утихают, а никаких объективных выводов не получено. Одни видят причину гибели империи, вернее говоря, — западной империи, в экономических процессах, другие — в деспотизме императоров, третьи — в нашествии варваров. Иные обвиняют христианство в том, что оно отрицало человеческую культуру, проповедуя загробную жизнь. Позвольте, — восклицают другие, — само христианство не есть ли плод различных психологических, а возможно, и социально–экономических «факторов»?! Находятся исследователи, полагающие, что деспотическое государство полностью зависело от даровитости самих деспотов и что в самый опасный час ему недостало способных правителей. О. Seeck [О. Сик] всю историю империи представляет как процесс уничтожения «избранных» (Ausrottung der Besten). G. Ferrero [Г. Ферреро] под впечатлением нынешних событий, предполагает, что императорская власть должна была погибнуть, как не имеющая правового основания, а с ослаблением власти погибла и самая империя.
Толкователи не в состоянии убедить друг друга, а несметное множество теорий ослабляет позицию каждого из них. Не более убедительны и те, кто пытается объяснить гибель империи, — sit venia verbo, — «синтетически», т. е. — те историки, которые признают множество «причин» или «факторов» этого процесса, пытаясь с грехом пополам согласовать все, подчас взаимоисключающие, гипотезы. Из таких попыток выходит лишь обыкновенное изложение различных, так называемых, причин; какая причина насколько мотивирует процесс, какой «фактор» важен, а какой второстепенен, — совершенно неясно. Можно до бесконечности вычленять из событий «причины» и «факторы»; одни и те же события можно именовать и «причинами», и «следствиями». Прошлое все стерпит, самой же науке от этого никакого проку нет.
По нашему убеждению, историк не призван доискиваться «причин» или «факторов» (§ 1). Это дело естественника, поскольку он исследует делимые предметы, которые можно с точностью измерить, взвесить, словом, — представить в цифрах. В естественных науках причину и следствия установить относительно несложно. Иное дело — в исторической науке, где исследуется социально–психическое бытие. Это бытие невозможно поделить, взвесить, измерить, выразить в цифрах. Здесь совершенно непригоден эксперимент, который единственно и позволяет установить отношение причинности. Стало быть, в истории все причинные объяснения равноценны недоказуемым гипотезам. Как, к примеру, доказать, что экономический кризис империи явился причиной возникновения мистических союзов? — Может, как раз наоборот. Отчего же деспотизм императоров определяет пассивность общества, а не наоборот — пассивность общества вынуждает императоров вести себя деспотично?
Понятно. Либо история не наука, а обыкновенное собрание недоказуемых гипотез, либо цель историка состоит не в поиске причин или факторов. Понятие науки очевидно смешивается с более узким понятием естественных наук. Преобладающее ныне естественнонаучное мировоззрение побуждает историка вести исследование естественнонаучно (сам он наивно полагает, что «научно»).
Дело в том, что историк исследует тот высший мировой слой, где причинное объяснение сменяется иным, более сущностным, но гораздо более труднопостижимым. Для этой цели историк должен избавиться от естественнонаучных предрассудков, постигая исторический процесс уже не естественнонаучно, а исторически.
Во–первых, историку следует верно описать исторический процесс, в данном случае — гибель Римской (Западной) империи; во–вторых, постичь множественное единство этого процесса. А постичь единство исторического процесса, значит обнаружить и очертить такие тенденции исследуемой эпохи, которые одинаково проявляются в политической, социально–экономической жизни и в сфере духовной культуры. Поскольку исторический процесс есть, прежде всего, социально–психическое бытие, то и тенденции эти должны быть фактами соиэлглъпо–психическими. Так что удобнее всего знакомиться с ними, исследуя духовную культуру. Поэтому, оставив праздные вопросы о причинах гибели Рима, следует ограничиться описанием того, как погибала империя, и каковы были характерные черты этого процесса. Существуют такие–то причины, т. е. основные, первичные факты и их связи, — говорит естественник; существуют такие–то характерные черты социального субъекта и данного его состояния, — говорит историк. А что такое причина и характерная или сущностная черта, почему существует и что означает, — на эти вопросы отвечать уже не естественнику и не историку, но метафизику.