Страница 15 из 101
Кроме того, Диоклетиан пытался пустить в оборот доброкачественные деньги (ср. § 11): чеканил (296) мелкую серебряную (argenteolus) и разменную медную (denarius communis) монеты, вновь установил вес золотой монеты (aureus = 5,45 г золота). Похоже, что он стремился также установить максимальную плату за зерно, одежду, должностным лицам и т. д. Разумеется, таковой «Edictum de pretiis rerum venalium» не улучшил, а ухудшил положение народного хозяйства и был отменен. Да и вся денежная реформа продержалась недолго. В скором времени правительству пришлось вернуться к оценке налогов (отчасти и к взиманию их) натуральными продуктами.
15
Диоклетиан Рима не любил; но и сам Рим не имел уже прежнего значения для управления империей и для защиты ее от варваров. Лишившийся былой политической мощи, Рим остался для империи святыней, тогда как политические и стратегические соображения настоятельно требовали, чтобы императоры жили неподалеку от атакуемых границ. Сам Диоклетиан жил в Никомедии, у врат Азии; его цезарь — в Сирмии, Максимиан — в Милане (Mediolanum), Констанций Хлор — в Трире (Augusta Treverorum). Прославленный Рим практически не был уже столицей, и давняя борьба между Римом и «Романией» (т. е. — возглавляемой Римом культурой) завершилась в пользу последней. Поскольку римская культура была не столько римской, сколько эллинистической, то победа Романии глубоко соответствовала внутреннему развитию империи, превратившему верховного магистрата республики во владыку восточных деспотий.
Эллинизм одержал победу над Римом, обратив остатки несчастной республики в малоприглядные реликвии. Идеологический центр государства оказался там, где ему и подобало быть, — на Востоке. За идеологическим центром естественно последовал политический, возвращая Западной империи изначальное ее значение эллинистической окраины. С рождением новой, Византийской, не римской уже, а ромейской (ρωμαίοι = romaei) империи, Римская империя на Западе пустела, отдавая наиболее активные свои элементы восточной половине, ослабевала и приходила в упадок.
Неважно, понимал ли это Константин, закладывая основание «Нового Рима», Константинополя (324–326–330). Судя по всему, не понимал. Он, видимо, представлял себе стратегическое значение старинной греческой колонии «Византиона». Но те же самые стратегические соображения требовали в то время, чтобы верховный командующий армии жил, скорее, на Дунае, а то и на Рейне, откуда грозили воинственные германские племена, тогда как персы временно были ослаблены внутренними войнами. Римская столица не была уже опасна окрепшей власти, зато императору она была удобнее, нежели свежеспроектированный Константинополь. Блестящего же будущего Константинополя и расцвета Ромейской империи не сумел бы тогда угадать и самый гениальный политик, не то что генерал, едва концы с концами сводящий по–гречески.
Хотя и не истинный христианин (крестился только перед самой смертью), Константин был в своем роде верующим человеком. Внезапно вдохновленный верой, он решил перенести столицу из языческого Рима в призванный служить славе Божией совершенно новый город. Это решение он принял совершенно неожиданно, одержав победу над Лицинием (18 сентября 324 г.). Избрав местом для новой столицы Византион, Константин обнес его новыми стенами, в четыре–пять раз длиннее прежних. Он обирал языческие святилища — кровли, двери и статуи шли на украшение Нового Рима; приказал убрать установленную византийцами языческую статую Судьбы (Τύχη). В своей столице он не терпел языческих символов, зато возводил здесь великолепные дворцы для наиболее почтенных римских родов и переправил в Константинополь часть сената, желая сделать Константинополь настоящей христианской столицей империи.
Из замысла Константина не вышло бы ничего особенного, когда бы не действовала сила, превосходящая индивида — сила исторического процесса. Желая того или нет, Константин Великий основал христианскую деспотию, последнюю форму эллинистической культуры. Тем самым он, орудие исторического процесса, обрекал старое римское государство. В то время как на востоке возрастала укрепляемая Новым Римом империя, где сияло ликующее христианство, а греческий язык изгонял латынь, очутившаяся на задворках Западная империя угасала. Преемники Константина мало пеклись о «западной части» (pars occidentis), исключая, разумеется, императоров самой этой «части». Восточная часть (pars orientis) время от времени пыталась даже отбиваться от варваров (остроготов, гуннов), оттесняя их на запад. Недаром Западная империя погибла, когда Восточная отбилась от варваров. Выросшая на Востоке Византия сохраняла в определенном смысле эллинистическую культуру. На Западе, в империи Карла Великого, не говоря уже о средневековой империи, мы наблюдаем культуру и государство совершенно иного типа. На Западе конец римской эллинистической культуре пришел (если в истории позволительно искать точные даты) не в 476, а уже в 324 году. Правда, перенос столицы в Константинополь знаменует один только момент культурной, политической и «географической» ориентализации империи.
Вот только историки, привыкшие исследовать Римскую империю с точки зрения истории Западной, этого не приметили.
16
В четвертом веке правительство империи было относительно стабильным и сильным. Однако города близились к окончательному упадку, помещики преследовали исключительно эгоистические цели, а разветвленная бюрократия превратилась в бесконтрольный слой общества. Контроль со стороны правительства обуздывал бюрократию, и без самого общества оно было мало на что способно. А общество, не смотря на финансовую реформу Диоклетиана (§ 14), вернулось к «домашнему хозяйству», к потребительскому хозяйству (§ 12), обнаруживая, что единство империи — не более чем пустая форма. Само правительство отказывается взимать налоги деньгами и переходит к прямому сбору продуктов, изнуряя людей доставкою этих продуктов и прочими повинностями. Мера не самая что ни на есть прибыльная, поскольку повинности отвлекают людей от работы, а при доставке пропадает добрая часть продуктов.
Нелегко было в таких условиях сохранить единое государство; и шевеление варваров — дело нешуточное! Империи, прежде всего, надлежало быть военною монархией. И если она могла уцелеть лишь сплотившись вокруг нового своего центра и отказавшись от западных земель, то и сократившись, могла уцелеть лишь при поддержке армии.
Август расположил армию вдоль границы. Однако для отражения набегов рейнских, дунайских варваров и персов такого неплотного кордона было недостаточно. Со времен Диоклетиана армия была поделена на небольшие приграничные армии (limitanei, riparienses), принимавшие на себя первый удар неприятеля (со временем эти армии превратились в оседлые поселения, жители которых были вечными солдатами), и на более многочисленные полевые армии (palatini, comitatenses и pseudocomitatenses), не считая особой императорской гвардии (scolares и domestici, ср. § 9). Полевая, или действующая армия в мирное время была сосредоточена вокруг укреплений. Поскольку варвары нападали неожиданно, мелкими отрядами и в непредвиденных местах, легион необходимо было сделать более подвижным, а военную технику приспособить к новым задачам. Число легионов, действительно, все возрастало, а их контингент сократился с 5–6 до 1–2 тысяч солдат. Все большее значение приобретала кавалерия, т. е. отряды наемных варваров, или союзников (из тех же варваров), обучавших римскую армию воевать на свой, варварский, манер. Одновременно изменялся и состав римского легиона. — Уходили сыновья добровольцев, ветеранов и «лимитаниев». Приходилось искать солдат повсюду, где было возможно. И правительство перешло к принудительному набору новобранцев.
Освободив от военной службы людей высокородных и запретив идти в армию куриалам (§ 6), оно поделило крупные поместья на округа, в такие же округа объединив мелких землевладельцев. Каждый округ (capitularium) должен был выставить одного солдата. Армия из таких новобранцев вышла слабая, потому правительство предпочитало вместо них почаще взимать деньги. В конце концов, вместо системы «капитуляриев» ввели новый налог (aurum tirocinium) и начали нанимать новобранцев, отчего в армии, естественно, вновь расплодились варвары, а военная техника пришла в упадок.