Страница 7 из 10
Церковь для того, чтобы быть именно Церковью, обществом обновленного человечества, требует воплощения Сына Божия, а потому для церковных людей, восприявших всю высоту религиозного идеала св. Церкви, Иисус Христос всегда был и есть Сын Божий, единосущный Богу Отцу. “Другие, — пишет св. Ириней, — не придают никакого значения снисшествию Сына Божия и домостроительству Его воплощения, которое апостолы возвестили и пророки предсказали, что чрез это должно осуществиться совершенство нашего человечества. И такие должны быть причислены к маловерам” [91]. Во время св. Иринея некоторые лжеучители утверждали, будто все дело Христово состояло лишь в том, что Он дал новый закон вместо ветхого, который Он отменил. Св. Ириней, напротив, утверждает, что не новый закон, не новое учение было целью Христова пришествия, а именно воссоздание падшего естества человеческого. “Если у вас, — пишет он, — возникнет такая мысль: что же нового принес Господь пришествием Своим? то знайте, что Он принес все новое тем, что Он принес Себя Самого и тем обновил и оживотворил человека” [92]. Если же кто отрицает Церковь с ее религиозным идеалом, то и Христос для него становится только в разряд учителей-мудрецов, рядом с Буддой, Конфуцием, Сократом, Лаоцзы и др. Притом Христос оказывается учителем далеко не самостоятельным.
Услужливая наука указывает множество разных источников, вплоть до вавилонских мифов, откуда будто бы позаимствовано учение Христово. Христос уподобляется плохому ученому, который составляет свое сочинение, не всегда удачно компилируя из разных чужих книг.
Но для того, кто верует в Церковь, все эти речи о разных “явлениях” на христианство не имеют ни малейшего смысла, потому что сущность дела Христова, как сказано, вовсе не в учении, а в спасении. Бог послал Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь чрез Него (1 Ин. 4, 9. срвн. 5, 13). Пусть в учениях земных мудрецов встречаются прозрения истины, близкие к христианству, но Христос обновим человеческое естество, создал Церковь, ниспослал Духа Святого и тем положил начало новой жизни, чего никакой мудрец из рода человеческого сделать не мог. Именно для создания Церкви необходимо было сошествие на землю Сына Божия и Его крестная смерть. А потому все, отделяющие христианство от Церкви, рано или поздно приходят к богохульству отрицания Христа-Богочеловека и приходят именно потому, что Богочеловечество Христа становится для них ненужным.
А разве мало развелось у нас людей, мечтающих именно о каком-то бесцерковном христианстве? У этих людей как бы постоянно анархический строй мышления; они или неспособны, а чаще — просто ленятся продумать до конца свои мысли.
Когда люди берут Евангелие, забывая, что его им дала Церковь, оно для них — будто коран, сброшенный Аллахом с небес. Когда же они ухитрятся как-то просмотреть в нем учение о Церкви, тогда от всего христианства остается одно учение, столь же бессильное пересоздать жизнь и человека, как и всякая философская система. Наши прародители Адам и Ева хотели без Бога сделаться “как боги”, полагаясь на магическую силу красивого плода. Так и многие наши современники мечтают спастись без Церкви и без Богочеловека, хотя и с Евангелием. На книгу Евангелия они надеятся точно так же, как Адам и Ева надеялись на райское яблоко. Но книга оказывается не в силах дать им новую жизнь. Люди, отрицающие Церковь, постоянно говорят об евангельских принципах, об евангельском учении, но христианство как жизнь им совершенно чуждо. В бесцерковной форме христианство является одним только звуком, изредка сентиментальным, но всегда карикатурным и безжизненным. Именно вот эти-то люди, отрицая Церковь, сделали христианство, по выражению B.C. Соловьева, “смертельно скучным”. “Когда разрушено здание Церкви, и на голом, плохо выровненном месте держится назидательная проповедь, — то это выходит грустно и даже ужасно”. Это сказал Давид Штраус.
В последнее время у нас наиболее последовательным проповедником бесцерковного христианства был Лев Толстой. Этой своей проповедью Толстой смутил весьма многих, но именно на примере толстовства можно прекрасно наблюдать полную несостоятельность христианства без Церкви.
Исходным пунктом в лжеучении Толстого можно назвать именно его резкое отделение христианства от Церкви. Толстой решительно осудил Церковь, преклонившись в то же время пред христианством. Но христианство тотчас стало для него только учением, а Христос — только учителем. Когда пред нами какое-нибудь учение, то нам не так-то уж важно, чье оно, кто учитель. И для Толстого живая личность Христа потеряла всякое значение. Взявши учение Христа, о Нем-то Самом оказалось возможным забыть, и Толстой отверг Христа-Богочеловека, назвав Его “распятым иудеем”, “мертвым иудеем”. Уже тем самым было усечено и Евангелие в его начале, где повествуется о сверхъестественном рождении Сына Божия от Девы Марии, и в его конце, где сообщается о воскресении Сына Божия из мертвых и Его вознесении на небеса. Но Толстой не ограничился только этим “обсечением” Евангелия с начала и с конца, а переделал и всю его середину по своему вкусу, заставив таким образом своего Иисуса говорить только то, что прикажет ему из своего кабинета яснополянский учитель. Мало того. Христос Сам обещал Своим ученикам послать им “иного Утешителя”. Этого “Утешителя”, Божественного Параклита, Церковь Христова почитает источником новой благодатной жизни церковной, и ап.Павел, как мы видели, постоянно говорит о живущем в Церкви Духе Святом.
Несмотря на все это, Толстой отверг Духа Святого, Православную Церковь в насмешку называл не Христовой, а “святодуховской”, а затем унизился и до кощунства над св. таинствами, в которых член Церкви и получает благодатную помощь св. Духа для новой жизни. Крещение, это таинство возрождения, для Толстого — “купанье младенцев”. Святейшая Евхаристия, без которой, по учению Самого Христа, нельзя иметь в себе жизни (Ин. 6, 53), по кощунственной терминологии Толстого, “похлебка”, которую “глотают с ложечки”. Можно благодарить Толстого за то, что он был смел и последователен. Ограничив все дело Христа только Его учением и отвергши Церковь, Толстой с логической необходимостью пришел ко всем своим выводам, разрушающим и самое христианство. А нам Толстой наглядно показал, к чему ведет нелепое отделение христианства от Церкви и отрицание Церкви во имя этого мнимого христианства. Если отделить христианство от Церкви, то нет никакой нужды в Божестве Спасителя, не нужен и Дух Святой.
Несостоятельность же бесцерковного понимания христианства Толстым и ясна уже из того, что толстовство не создало никакой жизни. Христианская жизнь возможна только в единении с живым Богочеловеком Христом и в благодатном единении людей в Церкви. В толстовстве нет ни того, ни другого, и вот вместо энтузиазма церковных мучеников и подвижников, вместо союза любви, связывавшего апостолов и верующих до того, что у них было “одно сердце и одна душа”, — вместо всего этого от толстовства мы имеем только карикатурные и совершенно безжизненные “толстовские колонии”. Не имеющий Сына Божия не имеет жизни (1 Ин. 5, 12). Толстой, как говорил B.C. Соловьев, объединил вокруг себя лишь несколько десятков неумных людей, которые к тому же всегда готовы разбрестись в разные стороны. “Великий учитель”, оказывается, никого и ничему не научил, и “зеленая палочка” никого не спасла, потому что для спасения не “палочка” нужна, а крест Христов.
Таким образом, на примере толстовства мы видим, что бесцерковное христианство ведет к ужасному искажению и даже разрушению самого христианства и опровергается его полной безжизненностью.
Этой же безжизненностью посрамляется и протестантское лжеучение. Чего достигли протестанты, помрачив своими мудрованиями идею Церкви? Достигли только разъединения и разъединения самого безнадежного. Протестанство постоянно дробится на секты. Протестантской церковной жизни нет, а есть кое-какая “еле живая” жизнь отдельных сект и общин. Общецерковную жизнь, о которой молился Господь Иисус Христос в первосвященнической молитве, протестанство убило.
Какое же единение возможно между ними? Какая общая жизнь может быть у них?
Говорим все это мы не от себя. В минуты прозрения то же самое, даже более резко, говорят и сами протестанты. “Страна, — пишет один, — которая была колыбелью реформации, становится могилой реформатской веры. Протестантская вера при смерти. Все новейшие труды о Германии, равно как и все личные наблюдения, согласны в этом” [93]. “Не замечается ли в нашем богословии настоящего времени тот факт, что представители его потеряли все положительное?” — спрашивает другой [94]!. Еще печальнее слова третьего. “Жизненная сила протестантства истощается в путанице догматических школ, богословских раздоров, церковных распрей... Реформация забывается или презирается; слово Божие, за которое умирали отцы, подвергается сомнениям, протестантизм разрознен, слаб, бессилен” [95]. А православный исследователь лютеранства оканчивает свой труд таким безотрадным выводом. “Предоставленные сами себе, своим субъективным разуму и вере, лютеране смело пошли по ложному пути. Автономная и автодидактная личность извратила христианство, извратила самое символическое вероучение, поставив лютеранскую церковь на край гибели. Все более и более отвергаются в лютеранстве авторитеты первых реформаторов, все более и более уничтожается общность верований и все ближе подходит лютеранство к своей духовной смерти” [96].