Страница 8 из 10
В настоящее время протестанты уже открыто сознаются, что в Германии не более трети пасторов признает Божество Христа. Что это, как не духовная смерть, ибо не имеющий Сына Божия, по слову Апостола, не имеет жизни (1 Ин. 5, 12).
Когда-то в Москве шумели со “Всемирным христианским студенческим союзом”. В центр русских православных святынь понаехали различные миссионеры этого союза, разные “мистеры Мотты” да “мисс Раус”, которые обратились с английской проповедью к русскому студенчеству. Пришлось и нам слышать доклад об этом заморском союзе. Говорилось о том, что союз внеконфессиональный; в нем предоставлена свобода всякому христианскому вероисповеданию. Вероисповедания объединяются в союзе, по выражению докладчика, “на федеративных началах”. Следовательно, предполагается возможность христианства независимо от Церкви. Но именно потому-то союз этот и есть нечто мертворожденное. Может ли быть, есть ли в этом “союзе” какая христианская жизнь? Если и есть, то самая жалкая. Представьте себе “конгресс” христианских студенческих организаций, на который явились “делегаты федеративно объединившихся конфессиональных фракций”, конгресс с его “резолюциями”, “пожеланиями” и подобным. Если и происходит какое единение, то как оно бесконечно ниже подлинной церковной православной жизни! Только для того, кто блуждает на стране далече не только от святого православия, но и от всякой веры, только для того еле живая жизнь в единении на каких-то “федеративных началах” может казаться новым откровением, отрадой для пустой души.
Какое же благо в сравнении с этими проблесками жизни представляет собою полнота православной соборной жизни! Когда слушал я доклады “всемирного христианского студенческого союза”, печалью и горестью наполнялось сердце мое. Столько жаждущих Бога, жаждущих жизни искренних людей “гладом гибнут”, “питаются от рожец” какого-то заморского студенческого союза! Неужели не знают они, как можно избыточествовать хлебы в дому Небесного Отца, в Церкви Православной? Нужно только забыть всякие “федеративные начала”, свободно отдаться в полное послушание Православной Церкви и прилепиться к полноте церковной жизни, к жизни тела Христова. Прекрасно понимал идею Церкви незабвенный А. С. Хомяков, который говорил, что для Церкви Христовой совершенно не возможна уния, а возможно только единство [97].
Бывали случаи, что легкомысленные люди задумывали кабинетным путем создать всемирную религию, рассылали миллионы воззваний с приглашением объединиться в этой “общей религии”, проект которой и прилагался к воззваниям. Но проект этот составлялся в самых общих выражениях: под ним с одинаковым удобством мог подписаться католик и протестант, магометанин и еврей.
Совершенно безумна мысль соединить людей на почве какого-либо учения; для этого потребна особая сверхъестественная сила, которой и обладает единая святая, соборная Церковь Христова.
Теперь люди настолько закоснели в своем себялюбии, что православный идеал Церкви кажется им каким-то насилием над личностью, непонятным и ненужным деспотизмом.
Как же быть? О, человечество прекрасно знает как поступать в таких случаях! Когда какой-нибудь идеал покажется не по плечу, слишком тяжелым, его заменяют чем-нибудь более сходным, принижают сам идеал, исказив его сущность, но оставив иногда его прежнее название. Ведь как многие теперь уже махнули рукой на идеал любви! Говорят, что на основе любви строить общественную жизнь, это — совершенно несбыточная мечта, от которой лучше отказаться заранее, чтобы не было хуже потом. Мало того. Увлечение идеалом церковной, даже вообще религиозной жизни прямо-таки называют вредным; оно будто бы тормозит необходимый прогресс общественной жизни. Ведь совсем недавно, когда вышел сборник “Вехи”, разве из лагеря “общественников” самых прогрессивнейших не неслось отчаянного вопля: “реакция! реакция!” Оставив любовь, как непригодную в жизни общественной, только для “частных” потребностей человека, все свое внимание обратили исключительно на право, которым и думают исцелить все человеческие недуги. На ряду с этим добродетель вообще подменяется порядком и внешним приличием. Золото дорого и для замены его изобрели позолоту, а для замены недостающей добродетели выдумали приличия.
Совершенно так же поступают и с идеалом Церкви, который требует полного единения душ и сердец. Церковь подменяют христианством, величиной совершенно, как мы уже говорили, неопределенной. Совесть иногда остается спокойной; все-таки “христианство” — название приличное! А подставить под это название без Церкви можно все, что только понравится. Таким образом и с Христом не совсем уж порвешь, да и себя-то особенно не обеспокоишь. Одним словом, и волки сыты, и овцы целы!
И беда нашего времени в том, что никто не желает чистосердечно признаться в своей духовной нищете, в ожесточении сердца своего до того, что тяжел и даже непонятен стал Христов идеал Церкви. Нет, подменив золото медью, самому-то золоту не хотят приписывать никакой ценности. Теперь с ожесточением набрасываются на Церковь и отрицают саму идею Церкви, лицемерно прикрываясь громкими и шаблонно красивыми скучными фразами о “свободе личности”, об “индивидуальном преломлении” христианства, о религии свободы и духа. Христов идеал единого церковного общества (“да вси едино будут”, “якоже Мы едино есма”) оказывается приниженным и обезображенным, а потому он и теряет свое жизненное значение. Бесцерковное христианство, какое-то “евангельское” христианство, разные всемирные христианские студенческие союзы — все это не что иное, как принижение и искажение Христовой идеи Церкви, убивающие всякую подлинно христианскую благодатную церковную жизнь.
До полного и открытого презрения к христианству у нас дело еще не дошло. Этого предела достигли только немногие “насилованные от диавола” (Деян. 10, 38) наиболее “передовые” (если, конечно, считать по направлению к аду) отщепенцы. Рядовые же “обыватели”, повторяем, о христианстве говорят обыкновенно с некоторым почтением. “Христианство, о! Это, конечно, высокое и великое учение. Кто же против этого спорит?” Так примерно отзываются о христианстве. Но в то же самое время как бы считается признаком хорошего тона быть в какой-то часто бессознательной оппозиции всему церковному. В душе многих наших современников как-то вместе уживаются почтение к христианству и пренебрежение к Церкви. Христианами, по крайней мере, не стесняются называть себя почти все, но о Церкви и слышать не хотят и стыдятся чем-либо обнаружить свою церковность. Люди, по метрикам значащиеся “вероисповедания православного”, с каким-то не понятным злорадством указывают на действительные, а чаще на вымышленные недостатки церковной жизни, не скорбят об этих недостатках, по заповеди Апостола: “страдает ли один член, страдают с ним все члены” (1 Кор. 12, 26), но именно злорадствуют. В нашей так называемой “прогрессивной” печати есть множество лиц, которые добывают себе средства к существованию исключительно почти клеветой на церковные учреждения, на представителей церковной иерархии.
Клевета на все церковное стала теперь для некоторых просто выгодным ремеслом. Но этой-то заведомой лжи все спешат верить без всякого сомнения. У недобрых людей бывает так, что когда слышат они что-нибудь дурное о своих врагах, то очень спешат всему этому дурному верить, боясь, как бы это дурное не оказалось неправдой. Вот именно то же самое постоянно приходится наблюдать и в отношении многих к Церкви. Здесь мы опять-таки видим, как широко распространено теперь отделение христианства от Церкви: считают себя христианами, а о Церкви слышать не хотят.
Тем более в среде, далекой от веры вообще, имеется на лицо невообразимая путаница понятий. Когда люди, далекие от Церкви, начинают судить о ней, то ясно видно бывает, что они совершенно не понимают существа христианства и Церкви, а потому достоинства Церкви для них представляются ее недостатками. Сколько, например, вспышек какой-то слепой вражды к Церкви вызвала смерть Толстого!
Держать таких членов — не значило ли это для Церкви отрицать самое себя? Но если так, то что же значат все эти выпады против Церкви и в печати, и в собраниях, и в устных беседах? Положительно, мысль отказывается понимать все это. Нет никакой возможности найти хоть ничтожную долю разумности в речах и поступках, о которых приходилось читать и слышать. Ведь за каждой политической партией признается неотъемлемое право отлучать от себя членов, изменивших партийным взглядам и начавших действовать во вред этой партии. Только Церковь Православная почему-то не может отлучать того, кто сам далеко ушел от нее и стал ее врагом! Ну, кто стал бы укорять и поносить всячески каких-нибудь социал-демократов или кадетов за то, что они перестали бы иметь общение со своим бывшим членом, когда он перешел бы в стан монархистов, и за то, что они публично объявили бы об этом разрыве, сообщая своим членам о происшедшем отпадении! Да, мы наблюдали слепой и бессмысленный взрыв сатанинской злобы против Св. Церкви. Но печальнее всего то, что Церковь поносили многие во имя христианства. Приходилось тысячу раз слышать и читать: “Вот, отлучили Толстого, а уж он ли не был истинный христианин?” Забывая все кощунства Толстого и его отрицание Христа-Богочеловека, такие речи повторяли, по-видимому, люди искренние, а не одни только профессиональные газетные лжецы.