Яна Завацкая

Но дальше он вёл себя вполне адекватно, а атмосфера оставалась атмосферой... Обвинить Александра было больше не в чем — теперь он был корректен. И вы просто приняли его таким, какой он есть. Да, без «слёз восторга и умиления». Но приняли.

А у меня было иначе. Я задала себе вопрос — почему я приняла его? Как я могла его принять?

И тогда я впервые произнесла слово «секта».

К тому времени я уже знала, что такое секта — теоретически. Знала, что в сектах бывает особая, очень приятная атмосфера, которую очень трудно покинуть, против которой очень трудно пойти.

И эта же атмосфера заставляет человека принять любое, самое дикое решение, и согласиться с чем угодно... и слушаться кого угодно.

И в этот вечер мы с мужем решили, что в обществе нам больше делать нечего.

Я не то, чтобы сразу так уж вышла. Нет, я продолжала ходить на работу. И заявление пока не писала. Мне нужно было разобраться в себе.

В тот вечер я поняла окончательно, что наше общество является сектой. Почему?

Ни один член общества меня не поймёт и сейчас. Да потому, что свободные решения человека о своей жизни в нём — немыслимы.

Я приняла, как свободный мыслящий человек, решение — «Я никогда больше не буду подчиняться Александру. Я не признаю его руководителем. Он — больной человек, шизофрения за один месяц не проходит, и он руководителем быть не может. Даже в состоянии ремиссии».

Но вот собралось общество. Возникла наша особая атмосфера. Александр повёл себя вовсе не как здоровый человек — наоборот, он продемонстрировал ещё худшую заносчивость, чем это было раньше.

Но — атмосфера! — и я меняю своё свободное решение. Лишь бы только не пойти против атмосферы, не нарушить её.

Двадцать неглупых взрослых людей слушали бред Александра о создании — немедленно, без всяких средств! — Лечебного Центра — и рукоплескали. Критическое мышление было отключено.

А практически подсознательное преследование Г.П. и других «неугодных»?

А «бомбардировка любовью»? (вот уж чего у нас хватало!)

Конечно, в общество уже собрались эзотерики — то есть, люди с несколько искажённым видением реальности. Любящие витать в мечтах (из-за чего у некоторых из них распались или сильно страдают семьи).

Готовые подчиниться Пророку, который поведёт их за собой к Вершинам. То есть, все мы виноваты в создании этой атмосферы. Не один Александр, разумеется.

Я вдруг, как на ладони, увидела наш переезд сюда, во Франкенек. Мы бросили очень хорошую квартиру, сорвали сына из школы, от друзей, переехали из довольно крупного города (кстати, католический центр с прекрасным собором, с теологическим факультетом — я до сих пор ужасно жалею о Падерборне!), где — главное! — муж имел превосходную работу в 20 минутах езды от дома.

И переехали в маленькую деревню, в Пфальц (Земля вообще более бедная, чем Вестфалия, где жили раньше, к тому же, ещё и протестантская), где даже язык другой. В ужасную квартиру, и самое главное — муж должен был теперь ездить еженедельно за 400 км на работу!

А иногда и проводить там целые недели, не показываясь домой. Дети стали уже забывать, как папа выглядит. Вдобавок ко всему, мы уехали очень далеко от всех родственников, и теперь поездка к бабушке превращалась в целую проблему (а ездить-то всё равно надо иногда!)

У Кости это было хоть не так безумно... хотя тоже. Они-то жили в Ганновере — а это огромный город, где масса возможностей. Где жили и родители Кости, которые помогали при случае — с детьми посидеть. Родители Кости были сильно обижены на их переезд.

И хорошо ещё, что мы не взяли кредит и не открыли эту типографию! До сих пор не устаю благодарить Господа, что Он нас хоть от этого удержал...

Что это — нормальные поступки разумного взрослого человека?

Понятно, такие безумцы — мы да Костя с Леной. Но ведь, мы и самые молодые в обществе. Даже семья Е. и Ю. старше нас на 10 лет (хотя дети их почти ровесники наших).

Известно, что молодые легче всего поддаются влияниям. С другой стороны, все «старые» нам рукоплескали и готовы были тоже двинуться в любой момент.

Единственная разница — у них дети были уже старше, а с подростком не очень-то двинешься: у того уже друзья, хобби, любимая девушка, кто-то получает уже профессию... Иначе, думаю, больше половины общества оказалось бы во Франкенеке.

Ц., во всяком случае, каждый раз обещала, что «вот этой осенью перееду... вот следующим летом — точно». Да и другие обещали...

Безумству храбрых, словом, поём мы песню.

Я увидела и вообще всю нашу жизнь. Что было нашей ценностью? Чем мы дорожили больше всего? Чего ради тратили время, которое могло бы быть потрачено на общение с детьми, на творчество, друг на друга, на отдых, в конце концов! (я уж не говорю о церкви — мне и в церковь-то стало некогда ходить).

Только ради вот этого «общения», этой «атмосферы», от которой было так невозможно отказаться.

Но ведь, это же бред...

Я попыталась объяснить это Лене. Она не поняла.

«У меня есть дети, есть моё творчество, семья... у нас своя жизнь. С какой стати мы должны ещё заниматься просветлением мира? Надо вокруг себя его просветлять, если на то пошло».

«Ну, а я не делаю это за счёт семьи! — парировала Лена, — У меня время остаётся, и я могу что-то сделать полезное для людей!»

Что на это ответишь? Что это невозможно? Что сколько бы времени мы ни проводили с детьми — всё равно этого недостаточно?

У каждого свои ценности. У кого — семья. У кого — Бог. У кого — «общество», вот эта самая «атмосфера». Все три сочетать нельзя, как показывает практика.

Я сказала и Александру что, вероятно, мы будем выходить из общества. Он спросил:

— Почему?

— Потому что я не могу признать вас руководителем после того, что произошло. А быть рядовым членом вы всё равно не сможете.

Александр пощипал бородку.

— Ну, хорошо, — сказал он, — А как, по-твоему, я должен был поступить? Как бы ты поступила на моём месте?

Я подумала.

— Меня бы всё это заставило задуматься. Хорошо, пусть вы себя не контролировали, не помните, что происходило. Но ведь, вам рассказали — неужели вас это не задело? Я бы в ужас пришла, если бы мне такое обо мне рассказали, тем более, если бы я этого даже не помнила!

— Но, что я должен делать?

— Ну, не знаю... уйти на покой на полгода. Подумать о своей жизни, сделать какие-то выводы. Но не сразу же начинать опять руководить!

Естественно, этот разговор пропал втуне. Александр руководил вовсю. Издательством пока — а, как же? Ведь он — хозяин. Он дееспособен. Мы же не можем захватить власть в его собственной фирме! И я выполняла распоряжения Александра.

Мне было неприятно даже находиться с ним в одном помещении. Тем более, он сохранил любовь к порядку, и продолжал наводить таковой повсюду и пенять нам за нарушения. Очень неприятно выслушивать сентенции, которые он выдавал собеседникам по телефону:

— Надо учиться любить!

— Надо прощать! Ничего не поделаешь! Надо всем прощать!

— Знаете, не любить очень легко. А вот любить трудно! И всё-таки, надо учиться любить! Давайте учиться любить друг друга!

И так далее.

Напряжённость между нами — всеми троими — росла. Костя тоже конфликтовал с Александром. Александр начал учиться работать на компьютере. Его манера это делать выводила из себя, но ничего не поделаешь... Однажды Костя сказал, не сдержавшись:

— Ну, сейчас вы, Александр, научитесь и сможете нас спокойно уволить.

Когда-то любимая работа превратилась для меня в каторгу.

А ещё началось осмысление всех наших идей вообще.

Рэйки. Целительство. О генной инженерии, мясе и «плохих» продуктах я уже всё знала. Давно уже не верила во многое, чему учили в целительской школе.

Если в Рэйки становятся мастерами в основном после таких «процессов», то, что такое рэйки?

Если Мегре, прежде чем писать книги (явно методом «яснослышания») прошёл такой «процесс» — то, что такое Анастасия?

Если и все наши знакомые целители проходили этот «процесс» — то, чего стоят их слова?

Ведь это мы к Александру относимся плохо, потому что мы — его близкие. Мы видели этот процесс, мы знаем Александра, как облупленного. Мы знаем его заносчивость, его претензии на «мировой уровень», тщеславие...

Всё это, как в зеркале отразилось в «процессе». Но мы и раньше об этом догадывались. А теперь Александр научился всё это скрывать — ещё лучше, чем до «процесса».

Он стал мудр! Он стал изрекать действительно вещи, которые казались духовными и мудрыми. Он уже не баловался дурацкими пророчествами, не рассуждал о прошлых жизнях... он был «композитор, издатель, религиозно-общественный деятель» Александр В.