Яна Завацкая

Короче говоря, Александр и Мегре обнялись, как братья, и плакали вместе, стоя у окна и глядя на мир, который им предстояло менять к лучшему. (Это не моя фантазия, а рассказ Александра, опять же).

Слушая Александра, я вдруг начала его понимать. Он рассказывал всё это таким спокойным, естественным тоном... Да, конечно! Ну, что же — да, бывает и такое в жизни. Процесс. Вот и у Мегре был процесс. И у многих ясновидящих. И у Фаины. И Евгений говорил, что у него было что-то подобное.

Короче говоря, все восприняли Александра именно так, вполне спокойно. Всё хорошо! Всё прекрасно! Можно жить дальше!

— Ну, а то, что вы рассказываете... я просто не помню, — заключил Александр, — что я что-то кому-то говорил не то. Если я кого-то обидел — простите, пожалуйста!

Надо ли говорить, что его тут же простили!

— Я думал о том даже, что мне теперь нужно отойти от дел... может быть, не стоит больше этим всем заниматься. Но ведь я дал слово Богу, что я буду заниматься религиозно-общественной деятельностью. Поэтому я не могу от этого отказаться.

И это показалось мне вполне достойным оправданием.

Ну, хорошо, собралась я, это всё понятно и прекрасно. Но он, что — думает, что и дальше всё будет по-старому? Мне было нелегко заговорить. Александр почему-то начал говорить о своём «авторитаризме» и доказывать, что он вовсе не такой!

И в этом же разговоре Александр упомянул почему-то давно забытого Г.П. («Вот он бы вам показал!») А он, Александр, такой мягкий, нежный, любящий! Демократичный! Как можно сказать о нём хоть одно дурное слово!

Всё это были камешки в мой огород — якобы я протестую против власти Александра (хотя я уже очень давно, а если разобраться, то и никогда не протестовала против его власти). Александр, видимо, составил обо мне мнение, как о любительнице этакой «жёсткой диктатуры». Ну, ладно...

Короче, мне было нелегко заговорить после всего этого. Но я собралась с духом — плевать, что обо мне подумают, общество важнее! И заговорила о том, что неплохо было бы, всё же, иначе строить отношения в обществе...

И все, как обычно, подхватили. Интересно, что вся семья Александра, сидевшая за столом, грудью встала на его защиту.

— По-моему, — говорила дочь Александра Л., которую совсем недавно он «проклял и выгнал», — все более-менее серьёзные дела в нашем обществе были инициативой папы.

Тут мне стало ясно, что папа в этой семье всегда был кумиром. И крепко держал всех в руках вот именно этой своей «мягкостью» и «демократичностью».

А также своими обидами и манипулированием (по сравнению с таким мужчиной — действительно, лучше бы уж напивался и дрался. И то, и другое ужасно, но первое — вообще хуже нет).

Но зато, все остальные, уже почувствовавшие вкус жизни без Александра, подхватили мою идею. Мы стали обсуждать планы на будущее. Все азартно высказывались. Говорили, как раз, о том, что уже обсуждалось — без Александра — что-то планировали, придумывали... Все воодушевились.

И вдруг я заметила, что Александр не принимает никакого участия в обсуждении. Он сидит за столом, постукивая пальцами, взгляд его устремлён в неведомую нам даль.

И я поняла, что всё это обсуждение — полностью тщётно. Что сейчас мы можем напланировать всё, что угодно! Так уже было. Мы можем вынести это на большое собрание и болтать, сколько нашей душе захочется.

А потом выйдет Александр и своим тихим голосом расскажет о Великих Перспективах. О Центре. О Церкви. О каких-нибудь великих людях, которых он пригласил... с которыми он встречался...

И все наши планы, все наши желания померкнут в ничтожестве перед Великими Планами Александра. Даже нам самим станет ясно, как мы мелочны и глупы по сравнению с этим Замечательным Человеком.

Я замолчала. Ну, что ж... В конце концов, мы сами это выбрали. Александр полностью оправдал себя в моих глазах. Кто сказал, что мои представления были правильными, что он «не выдержал испытания»?

А может, всё было как раз нормально? И теперь всё вернётся на круги своя... будет общество, как и раньше.

Ну, не будет демократичности. Ну, останется Александр руководителем. Но ведь, будет общество! Будет эта чудесная атмосфера... мы будем творить Великие Дела. Когда-нибудь мы построим Центр!

Словом, я примирилась внутренне со всем. И даже я подумала о том, что раньше Александр вообще не допустил бы такого обсуждения. Значит, он действительно изменился! Он стал лучше! Я так ему и сказала: «Вы стали лучше!» Он ответил: «Спасибо!»

С этим я пошла домой. Возбуждённая и довольная, что общество и наша прежняя жизнь восстанавливаются.

Я пришла домой и начала рассказывать мужу.

— Ну, в общем, всё хорошо, всё в порядке.

— Это как — в порядке? — спросил он мрачно.

— Ну, понимаешь... Александр — он, в общем... он был не болен, а у него был процесс...

И я передала Андрею весь наш разговор, всё, что произошло (надо учитывать, что рассказывала я достаточно восторженно). Муж становился всё мрачнее.

— Я всё понял, — сказал он, — я не понял только, как ты ему поверила.

И он развернул передо мной смысл происшедшего сегодня. Смысл слов Александра.

Александр ничуть не изменился (это показала и вчерашняя встреча очень хорошо). Но он стал намного хитрее и умнее, приобрёл новые способности по управлению людьми. Вчера он «сорвался» среди своих. А сегодня аудитория была больше. И что он нам сказал, по сути?

Он не сожалеет о случившемся, он даже этого не помнит. Тот кошмар, который все мы пережили, для него вполне естественен и нормален.

Он не выразил ни слова сочувствия нам (формальное извинение не в счёт), но всё время говорил о себе — как много он перестрадал, как ему было тяжело... как, из-за психушки, всё пошло прахом, насмарку, и теперь он даже и способностей ясновидящего лишился.

Он и раньше был на ступень выше всех нас (образование, возраст, ум, начитанность, столичная знаменитость). И неоднократно это подчёркивал.

А теперь он выше нас всех на две ступени. Потому что теперь у него есть «духовный опыт», которого у нас нет. Теперь он стал практически таким же, как Мегре (а ведь, Мегре, худо-бедно, соблазнил своими писаниями этак с миллион человек, если не больше).

То есть, Александр поднялся вообще на недосягаемую высоту, по сравнению с нами, простыми «тружениками на ниве Света». И — как я и сама поняла — теперь вообще никакой речи о какой-то демократичности, о каком-то нашем участии в управлении обществом — идти не может!

Теперь директивы нам вообще будут выдаваться исключительно тоном приказа. Так, как с нами и Мегре разговаривал (но мы находили это естественным — кто Мегре, а кто мы?)

Вам, может быть, всё это покажется нелепым. Но представьте, как бы вы себя вели в присутствии, ну скажем, президента России? Даже если вы его не уважаете?

Всё равно бы наверное с уважением прислушивались, или, если бы хватило нахальства — матом послали — но уж не ставили бы себя на одну с ним доску. Так вот, теперь у нас так и будет: кто Александр, а кто мы?

И вот, выслушав мужа, я с ужасом поняла, что он-то и прав! И вспоминая всё поведение Александра, его высокомерный вид, снисходительные ответы, я убеждалась в правоте Андрея.

Но... Я пошла развешивать бельё и рассуждала про себя. Как же я могла поверить в то, что это нормально?

Ведь, я же давно поклялась никогда больше не признавать Александра своим руководителем. Разве что, случится чудо, и он действительно изменится. И вот — он не изменился, а я его признала. Почему, каким образом?

Всё дело в атмосфере, поняла я. Я ведь была там, а Андрей не был. Он судит объективно, по содержанию услышанного. А я была в атмосфере.

А там так хорошо! Там такие милые, дорогие люди... Даже если мне там бывает больно (а Александр даже и в этот вечер не упустил случая подкольнуть меня!) — всё равно все такие хорошие!

И эта квартира... И этот чудесный вид из окна... И Любовь... и так не хочется со всем этим расставаться! Так невозможно как-то возразить против этого!

Позже Лена говорила мне обвиняюще: это твои проблемы! А вот мы вовсе не поверили Александру в этот вечер! Мы не рыдали от умиления, как ты! (это было сильное преувеличение, конечно)

Да, возможно, Лена, что и не рыдали. Возможно, что этот вечер, всего лишь, заронил в ваши души сомнение в неправоте Александра. Он «всего лишь» представил вам свою версию, а вы не приняли её сразу на веру, а стали настороженно ждать, как он поведёт себя дальше.