Страница 62 из 70
Восходящее к Платону представление о том, что в основе искусства лежит подражание прекрасному идеалу («прекрасной модели»), получило в новое время широкое распространение в Италии в эпоху Ренессанса и во Франции в XVII—XVIII вв. Согласно этой теории, природа несовершенна, и художник должен исправлять ее, ориентируясь на модель (образец) идеального совершенства, подражая не самой природе, и даже не прекрасной природе, но идее прекрасного. Считалось, что идея прекрасного в основном уже воплощена древними, поэтому художники должны ориентироваться на них, а также выбирать такие стороны эмпирической, наблюдаемой природы, которые дадут возможность создать нечто более прекрасное, чем природные объекты. Подлинно новую интерпретацию «идеальной модели» дал Дидро, который перенес центр тяжести в душу художника. Для Дидро главный посредник между природой и искусством — творческая индивидуальность художника. С этим «гениальным субъективизмом» концепция Шатобриана имеет мало общего. Ему ближе академическая концепция «подражания прекрасной природе»; так, к его требованию «скрывать и выбирать» близки рассуждения Батте, использовавшего известный штрих биографии Зевксиса: греческий художник, желая написать портрет красавицы, собирал разрозненные черты виденных им в жизни женщин и формировал в уме идею красоты, которая и становилась прототипом, моделью картины.
142
Позднейшие критики романтических «излишеств» ссылались нл эту афористическую формулировку Шатобриана; см., например, ре цензию Ш. Ванденбурга на одну из новых немецких трагедий (1816): «Романтический вкус особенно дает себя знать в характерах: они исполнены правды скорее индивидуальной, нежели идеальной; природа в них предстает чрезмерно обнаженной; автор не уделил достаточного внимания принципу, так прекрасно выраженному творцом Евдора и Цимодоцеи (герои «Мучеников». — В. Af.): «необходимо «скрывать» и «украшать» (цнт. по: Eggli E., Martino P. Op. cit., p. 494).
143
Эстетика Шатобриана моралистична; чисто формально «прекрасный идеал коня» ничуть не менее возможен, чем «прекрасный идеал человека», но Шатобриана интересует в первую очередь этическая направленность художественного произведения, «человек и его страсти».
144
Оживление интереса к средним векам началось еще в XVIII в. (жанр «трубадур», увлечение рыцарским романом), но своеобразие средневековой культуры было осмыслено лишь в XIX в., в рамках противопоставления классического (античного) искусства искусству романтическому, средневековому. Выдвижение Шатобрианом средневекового образа жизни как абсолютной моральной нормы для искусства было одним из факторов, способствовавших в дальнейшем зачислению его в «старейшины» романтизма.
145
Баярд был выведен в трагедии П. Л. Дю Беллуа «Гастон и Баярд» (1771), Куси и Немур—в трагедии Вольтера «Аделаида Дю–геклен» (1734), Танкред — в одноименной трагедии Вольтера (1760). Нерестан — персонаж «Заиры» Вольтера.
146
Освобожденный Иерусалим, IV, 81; юный Буйон — брат Готфрида, Евстафий.
147
Энеида, IV, 332—335.
148
свобожденный Иерусалим, V, 62. Пер. Д. Мина.
149
Илиада, II, 244—265.
150
Освобожденный Иерусалим, VIII, 78—85.
151
Энеида, X, 267—271.
152
Иоан., 21, 20 (по Евангелию, наоборот, Иоанн приклонился к груди Христа); Иоан., 19, 26—27.
153
Этот фрагмент близок знаменитой фразе из повести «Атала» о страстях, дремлющих на дне сердца, подобно крокодилу на дне колодца (вошедшей в русский культурный фонд благодаря стихотворению Батюшкова «Счастливец»). Шатобриан, несмотря на надежды, возлагаемые им на христианскую мораль, усмиряющую страсти, постоянно помнит о разорванности современного сознания и переживает этот факт как катастрофу.
154
См. примеч. 102 к трактату Балланша «О чувстве».
155
Массийон. Блудный сын, ч. 1.
156
Массийон. Блудный сын, ч. 2.
157
Энеида, IV, 305—309.
158
Энеида, IV, 316.
159
Энеида, IV, 329.
160
Этот страх Тартара слабо намtчен и у Еврипида.
161
Этот факт отмечали уже первые критики Расина. Так, один из его недоброжелательно настроенных современников писал, что расиновская Федра более безнравственна, чем Федра Еврипида, которой ее вера не давала возможности сопротивляться овладевшему ею порыву (см.: Deliour F. Les ennemis de Racine au XVII siиcle. Paris, 1898, p. 313).
162
Тертуллиан. Апология, или Защита христиан против язычников, IX.
163
Энеида, VI, 445.
164
Расин. Федра, д. 4, явл. 6. Пер. М. А. Донского.
165
Расин. Федра, д. 1, явл. 3.
166
«Циклоп» — XI идиллия Феокрита; «Колдуньи» — его же II идиллия.
167
Можно заметить, что первая гласная алфавита встречается почти во всех словах, связанных с сельской жизнью, таких, как «соха», «жатва», «стадо», «пашня». «гора», «трава», «пастбище», «вода», «река» и других, а также в эпитетах, которые сопровождают обычно эти существительные, таких, как «радостный», «прозрачный», «старательный», «благодатный», «печальный», «прохладный», «сладостный» и других. Это наблюдение одинаково приложимо ко всем известным наречиям. А — первый естественный звук человеческого голоса—был открыт первым и пошел в обиходный словарь людей, в те времена эаниманшихся скотоводством. Постоянство их обычаев и почти полное однообразие их мыслей, неразрывно связанных с сельскими образами, не могли не вызывать повторения одних и тех же звуков в языке. Звук а гармонирует с безмятежностью деревенского сердца и о умиротворенностью сельских картин. Вопль охваченной страстью души пронзителен, резок, стремителен; звук а слишком долог для нее: лишь пастушеским устам дано не торопясь произнести его. Недаром нм полны жалобы и простодушные вздохи влюбленного козопаса. Наконец, »та сельская буква слышится в голосах природы, и внимательный слух может распознать ее переменчивое звучание шепоте тенистой листвы, в шелесте плюща, в блеянии стада и в ночном лае деревенского пса.
168
Утверждение необходимой связи между словом и обозначаемым им предметом восходит к диалогу Платона «Кратил»; этой точки зрения придерживались и некоторые исследователи XVIII в. (Кур де Жебелен, Де Бросс). Шатобриан, в отличие от них, предпочитает научным построениям смелые сравнения и сопоставления. В «Гении христианства» он неоднократно проявляет интерес к естественной мотивированности языка: по его мнению, голоса зверей соответствуют месту их обитания (рык льва сух, как пустыня; голос горной козы дрожит, словно скала в бурю, и т. д. — ч. 1, кн. 5, гл. 5); индейцы, отмечает Шатобриан, связывают названия дат и чисел с явлениями природы (ч. 1, кн. 5, гл. 7). В современной Шатобриану литературе внимание к «звуковому символизму» проявлялось подчас в описательной поэме; так, шевалье де Пии в поэме «Имитатив–ная гармония французского языка» (1785), размышляя о поэтических свойствах всех звуков, подчеркивает, что согласные более пригодны для описания разгула стихий, а гласные несут в себе идею покоя, и использует указанные свойства на практике.
169
Аристотель. Поэтика, 1448b 8 — 1448b 20.
170
Буало. Поэтическое искусство, песнь 3.
171
Революция отняла у нас человека, обладавшего редкостным даром сочи–иения эклог, г–на Андре Шенье. Мы видели рукописный сборник его идиллий, где есть вещи, достойные Феокрита. Это объясняет слова несчастного молодого человека на эшафоте; он сказал, стукнув себя по лбу: «Умереть! у меня ведь там что–то было!» В миг смерти муза открыла ему его талант.
172
Наследие А. Шенье было впервые опубликовано лишь в 1819 г. А. де Латушем. До этого, по словам Пушкина, «славу его составляло несколько слов, сказанных о нем Шатобрнаном, два или три отрывка, и общее сожаление об утрате всего прочего» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10–ти т., т. 7. Л., 1978, с. 27). Пушкин имел в виду примечание Шатобриана именно к этому месту «Гения христианства»; в примечании Шатобриан приводит стихотворения Шенье, замечая, что они кажутся созданными древним греком.
173
Быть может, было бы справедливее сравнить с «Полем и Виргинией» «Дафниса и Хлою»; но в романе этом чересчур много вольностей, и мы яе станем о нем говорить.
174
«Дафнис и Хлоя» — роман Лонга (III или IV в.)·
175
Маргарита, мать Поля, и г–жа де Латур, мать Виргинии, увидели вскоре после смерти Виргинии один и тот же сон: возлюбленная Поля призывала его к себе.
176
См.: Иоан., 10, 1—16.
177
О том, что «чудесному» в эпопее необходимы страсти, писали многие предшественники Шатобриана. Однако противники христианского «чудесного» делали из этой посылки противоположные выводы, отвергая его именно на том основании, что христианские ангелы и святые слишком бесстрастны, наделять же их человеческими тревогами — кощунство (см., например: Marmontel J. — F. Oeuvres complиtes, t. 14. Paris, 1818, p. 255—256).