Страница 22 из 44
В 1811 году кавказские военные власти обратили внимание на успех мусульманской религии среди горских народов. Проповедники ислама стали распространять самую фанатическую ненависть к христианству в России, и ее необходимо было как-то парализовать. Командующий русскими войсками на Кавказе генерал Тормасов предложил использовать для обращения горцев в христианство иезуитов. Однако царь Александр I выразил желание, чтобы для этой цели были найдены способные православные миссионеры. После чего в 1814 г. была вновь возобновлена деятельность Осетинской духовной комиссии, правда, теперь она находилась в Тифлисе и подчинялась учрежденному в 1811 г. Грузинскому экзархату. В его ведение были также переведены из Астраханской епархии приходы с православным осетинским населением. Их число, впрочем, к этому времени сократилось из-за совращения осетин в ислам до 2272 душ. На возрожденную комиссию указом Св. Синода от 1824 года были возложены те же обязанности, что лежали на прежней, Моздокской комиссии.
Новая Осетинская духовная комиссия, возглавленная архиепископом Досифеем, имела в своем составе архимандрита, семь священников, пять диаконов, пять церковнослужителей и пять светских лиц. Первоначально она направила свою деятельность преимущественно на восстановление и распространение христианства в Южной Осетии123. В первый же год было обращено 14218 душ. Особенным оживлением в деятельности Осетинской духовной комиссии отмечен период, когда она была передана в 1817 году в подчинение экзарху Грузии архиепископу Феофилакту Русанову. Предметом его особенных забот являлись перевод богослужебных книг на осетинский язык, сооружение и возобновление храмов, расширение миссионерской деятельности среди осетин. В короткий срок работа Осетинской комиссии была значительно улучшена. По предложению владыки Феофилакта Св. Синод в 1818 г. дал ей новую инструкцию124.
Обращение осетин в христианство предписывалось теперь вести только духовными средствами, не прибегая к мирским побуждениям и не входя в разбирательство мирских дел. Проповедь миссионеров следовало почитать завершенным не прежде, чем обращенные пожелают иметь церковь и священников. Инструкция предлагала «идти на дело для благовестия без малейшей огласки и без конвоя и выдавать себя не за посланных от правительства, но за простых странников, желающих всем человекам спасения». Там же, где не примут христианской проповеди, рекомендовалось отходить с миром, «а где приемлется, там оставаться для научения и утверждения в вере». «Не преподавать крещения спешно, но удостоверяться многими опытами в искренности обращения»125.
Благодаря новым началам, положенным в основу деятельности Осетинской духовной комиссии, за время управления Грузинским экзархатом владыки Феофилакта (1817—1822) число новообращенных в христианство достигло 47 100 человек. За этот же срок только для осетин было выстроено и восстановлено из руин 29 православных храмов. Феофилакт Русанов обращал внимание на упорядочение богослужения среди горцев, которое велось в разных местах по-разному: на грузинском, армянском и даже на греческом языках. Он привлек осетина И. Ялгузидзе к переводу ряда духовных книг. Вскоре в Тифлисе вышел на осетинском языке букварь-молитвенник, затем в 1820 году были изданы в одной книге утренние молитвы, катехизис и краткий молитвенник126. Он же составил служебник и сокращенный требник, отпечатанные в Москве. Они, как и предшествующие издания, были разосланы по всем осетинским приходам, благодаря чему священники получили возможность служить литургию на осетинском языке.
И. Ялгузидзе сделал также при активном участии нового экзарха Грузии, архиепископа Ионы, перевод Евангелия на осетинский язык. Его рукопись была с одобрения Св. Синода направлена в Российское Библейское общество для напечатания в количестве 2000 экз. К сожалению, намерение это так и не было реализовано.
Несмотря на значительные внешние успехи в миссионерской деятельности Осетинской духовной комиссии, были и теневые стороны. В отдельных случаях, по словам И. Беляева, «миссионеры побуждали осетин принимать крещение только путем раздачи денег и подарков без всякого научения догматам веры»127.
Так, грузинский священник—миссионер Николай Самарганов показал в отчете, что он за один 1822 г. крестил в Северной Осетии 5000 душ. «Но что то были за христиане,— пишет И. Беляев,— понять нетрудно. Новокрещенные из-за подарков крестились по нескольку раз или в случае отказа в деньгах и подарках легко переходили опять в магометанство, т. к. христианство было для них в полном смысле неведомо». По рассказам стариков, Самарганов просто записывал в метрические книги имена всех осетин, фактически даже не совершая крещения. В 1828 г. грузинский митрополит Иона следующим образом поучал в своем наставлении этого миссионера: «Предлагать крещение горцам по довольном научении в вере и отнюдь не считать исполненным звание и долг свой в торопливом и скором сподоблении крещения; стараться внушать первее силу христианского учения и руководствовать по всякому благонравию, без чего крещение, диким людям преподаваемое, будет величайшим злоупотреблением таинства веры христианской»128.
Проповедники-миссионеры требовали постоянного наблюдения и руководства со стороны грузинских экзархов, т. е. грузинские священники, считавшиеся по службе в Осетии, большей частью жили с семьями в Грузии, бросая свои приходы на произвол судьбы. Сам благочинный Самарганов жил в Карталинии и оттуда управлял осетинскими приходами. В 1829 году начальник войск в Кабарде Ушаков доносил митрополиту Ионе, что «в Дигорской области ни одного священника не находится и неизвестно куда они более уже года как уехали; дети остаются без крещения и умершие погребаются без всякого христианского обряда»129.
Грузинское духовенство, состоявшее в Осетинской комиссии, крайне неохотно отзывалось на призывы своих архипастырей вести обучение осетинских мальчиков грамоте, хотя только просветительской деятельностью можно было добиться успеха христианства в Осетии. Еще до открытия во Владикавказе в 1836 г. духовного училища, грузинские экзархи пытались расположить осетин отдавать своих детей в пансион училища на содержание осетинской миссии. Но охотников учиться было мало: осетины-мусульмане запугивали осетин-христиан, что русские хотят забрать таким путем всех учеников в Россию.
Осетинская духовная комиссия пришла к выводу, что действительное обращение осетин в христианство может быть достигнуто лишь подготовкой из детей их священников и причетников. Уже в первый год деятельности Владикавказского духовного училища в нем обучалось 34 ученика — 33 осетина и один ингуш. Для обучения имелось 50 экземпляров осетинского букваря и катехизиса. По этим пособиям смотритель училища и преподаватель осетинского языка и Закона Божия грузин протоиерей Шио Двалишвили первоначально учил детей. Инспектором и учителем русского языка и арифметики был осетин Мжедлов. Он перевел на осетинско-тагаурское наречие священную историю с кратким катехизисом, впервые употребив буквы русской гражданской графики. Для поощрения воспитанников в получении дальнейшего духовного образования родителей их освобождали от общественных повинностей. В 1848 г., благодаря этой мере, 5 воспитанников училища поступили в духовные семинарии. Один из них, Василий Цараев, по окончании Тифлисской духовной семинарии поступил в Московскую духовную академию, после чего стал преподавателем в семинарии, из стен которой он вышел. Цараев также перевел ряд книг на осетинский язык. По словам М. С. Тотоева, Владикавказское училище сыграло значительную роль в развитии осетин. Для своего времени воспитанники училища «были единственными тружениками на ниве просвещения осетинского народа»130.
В 1834 году духовное училище открылось в Моздоке. В первый же год в нем было 25 учеников. На жизни училища сказывалась, однако, тяжелая военная обстановка того времени. Моздок не раз подвергался нападениям со стороны горцев. В один из набегов Шамиля на город ученики несколько дней отсиживались в тайнике под домом духовного училища.
В 1824 году состоялось открытие духовного уездного училища в Ставрополе. С того времени как центр Кавказской области был переведен из Георгиевска в Ставрополь, стало возрастать и значение этого города. Его центральное для всего края местоположение вызывало к нему гораздо большее тяготение Кавказского духовенства, нежели к отдаленному и крайне неудобно географически расположенному епархиальному центру— Астрахани.