Страница 103 из 142
Что это? То самое, что в слабейшей степени, – но слабость эта, конечно, не от нашего «здоровья», – могло бы произойти с каждым из нас в безличной любви-похоти. Огненное острее пола, слишком заострившись, ломается, и половое притяжение вдруг становится отталкиванием, похоть – отвращением, лютая любовь – ненавистью лютою.
Сгусток древнего хаоса, «круглая молния» сильнейшей грозы взорвалась и в Амноне, как в Аттисе, таким всесокрушающим взрывом, что от него покачнулась и опрокинулась вся половая сфера его; ледяной полюс оказался там, где только что был палящий экватор. Прост и груб Амнон; но будь посложнее, потоньше, и сделай еще два-три шага по тому же пути, – может быть, и он возжаждал бы девства, как Аттис; а родись на тысячу лет позже, в Хеттее, Галатии, Фригии, земле скопцов, – может быть, и оскопился бы.
VIII
…О, да не буду я в людях бессильною тенью, —
Смилуйся! Юный цвет жизни навеки теряет тот смертный,
С коим в пламенной страсти ложе разделит богиня, —
молит Афродиту-Кибелу, в гимне Гомера, тоже очень здоровый пастух, Энеев отец, праотец Рима, Анхиз (Homer. Hymn. ad Aphrod. – A. Lang. Homeric Hymns, 1899, p. 176).
Может быть много несовершенных соитий смертного со смертною, но с богинею – только одно, совершенное. Выжжет поле его Адрастейя – Неумолимая, и сделает его «бессильною тенью», скопцом, – вот чего боится Анхиз. И, может быть, прав: кто сладкого – небесной любви – вкусил, не захочет горького – любви земной. Огненная печать оскопления – какого, духовного или плотского, это остается неясным, – есть печать небесного Эроса.
IX
Очень здоровые люди и афиняне V века, но вот что случилось у них, перед Сицилийским походом, во время народного собрания в Ареопаге. Афинский юноша, поклонник Аттиса, вскочив на жертвенник Двенадцати Олимпийских богов и оскопившись кремневым ножом, залил кровью весь жертвенник. Несчастного казнили смертью за «кощунство» (Plutarch., Nikias. – Graillot, 292, 296). Это, конечно, безумие, но восемь веков эллинской мудрости не спасут от него Юлиана, «последнего Эллина», первого «бедного Рыцаря».
Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
и благословил «святую, неизреченную жатву» бога Галла, Скопца.
Х
Псевдо-Лукиан сообщает иерапольский миф о царевиче Кумбабе, мужском двойнике Кубебы-Кибелы. Мачеха, царица Стратоника, влюбилась в него, и, чтобы спастись от любви ее, он оскопился; но не спасся: полюбил ее сам. «Многие видели их, страстно обнимавшихся... Можно и теперь еще видеть в Иераполе подобную страсть скопцов к женщинам и женщин к скопцам... Ревности ничьей она не возбуждает и почитается даже священною» (Pseudo-Lucian., de Syria dea.); «ураническою», «небесною», сказал бы Платон.
XI
Так, в язычестве; так, и в христианстве. Житие препод. Моисея Угрина повторяет Аттисов миф. «Некая жена ляхина бесстыдно влекла блаженного (раба своего) на грех... Но он противился ей и говорил: „Напрасен труд твой! Не думай, что я не могу этого сделать, но из страха Божьего я гнушаюсь тобой, как нечистой“. Услышав это, ляхина велела его оскопить, говоря: „Не пощажу красоты его, чтобы не насытились ею другие“. И лежал Моисей, как мертвый, истекая кровью» (В. Розанов. Люди лунного света, 1913, с. 193), подобно оскопленному Аттису:
Fluore de sanguinis viola flos nascitur
Из крови текущей родятся фиалки,
наполняющие мир благоуханием вечной весны – любви нездешней.
XII
В самые палящие дни пола, вдруг откуда-то тянет холодком девства-скопчества; огненная лава пола клокочет и подо льдом чистейшего девства, потому что и здесь, в любви, как везде, «противное – согласное», «to antixon sympheron», по Гераклиту (Heracl., fragm. 8). «Два близнеца», Эрос и Антэрос, борются:
И в мире нет четы прекрасней,
И обаянья нет опасней
Ей предающего сердца.
И кто в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал ваших искушений,
Самоубийство и любовь?
(Тютчев. Два близнеца)
Самоубийство пола – самооскопление. Ведал эти искушения и самый здоровый из нас, Гёте, когда писал «Вертера», и самый сильный из нас, Наполеон, когда плакал над «Вертером».
«Плотское соитие родственно убийству», – скажет Вейнингер, самоубийца и девственник, новый Вертер, новый Аттис, повторяя учение древних офитов: «Плотское соитие есть крайнее зло», pany ponêron (Hippolyt., 1. c., V. – Hepding, 33), и учение Саторнила, гностика: «Брак – от сатаны, девство – от Бога» (Bousset, 108).
«Я думаю, что человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут, как ангелы Божии», – скажет безумный Кириллов у Достоевского («Бесы»), и повторит мудрый Толстой («Крейцерова соната»).
Вот что значит: «Это не однажды было, но всегда есть». Всегда, везде, во всех веках и народах, от начала мира до конца, именно здесь, в поле – рождении – смерти – утоляющем жажду «дурной бесконечности», и разгорается неутолимая жажда конца.
XIII
«О, Матерь богов и людей, восседающая на престоле великого Зевса... даруй Римскому народу очиститься от пятна нечестия!» – кончает император Юлиан свою Пессинунтскую речь. «Пятно нечестия» – христианство. В том же IV веке папа Либерий устанавливает празднование Рождества Христова 25 декабря – день, когда от «Небесной Девы Матери», Virgo Goelestis, Кибелы, рождается «Непобедимое Солнце», Sol Invictus, Митра-Аттис. Два солнца борются, заходящее и восходящее, – Аттис и Христос.
Против базилики Св. Петра, уже воздвигнутой императором Константином Равноапостольным на Ватиканском холме, все еще возвышается древний жертвенник Аттиса (Graillot, 550). Имя римского первосвященника – самое древнее фригийское имя этого бога, Папа, Papas, – в детском лепете всего человечества, имя Отца (Frazer, Adonis, Osiris, Attis, 178). Папская тройная тиара есть фригийская шапка Аттиса, остроконечный пастуший колпак, только не падающий, мягкий, а жесткий, поднятый; tiara est frigium quod dicunt (M. Brückner. Der sterbenbe und auferstehende Gottheiland, 1908, p. 15. – Graillot, 232). Целибат римских священников – полускопчество, а темные длинные, как бы женские, одежды их напоминают одежды настоящих скопцов.
XIV
В ночь на 25 марта – весеннее равноденствие, победа солнца над зимой, – «полагается на гробовое ложе изваяние Аттиса... и долго, многими слезами, оплакивается». Вдруг, в темном святилище, появляется свет факелов и раздается клич:
Жив Аттис, жив!
Радуйся Жених,
Свет Новый, радуйся!
И жрец помазует (елеем) уста плакавших, с медленным шепотом:
Мужайтесь, мисты! Бог спасен,
И будет нам от бед спасение.
(Firmic. Matern., de errore profan. relig., с. III. – Alb. Dietrich, Eine Mitrasliturgie, 1908, p. 174. – Hepding, 165. – Graillot, 130.)
«Так-то подражает дьявол воскресению (Господа), diabolus imaginem ressurectionis inducat», – негодует Тертуллиан (Tertullian, de praeschr. haeret., 40).
«Из тимпана вкусил, из кимвала испил, приобщился Аттису!» – говорят верные, после таинства (Firm. Matern., 1. c., с. III. – Loisy, 110). «Есть, видно, христиане свои и у дьявола, habet ergo diabolus christos suos», – возмущается Фирмик Матерн. «Дьявол до того соблазняет их кознями своими, machinamenta, что некий жрец Тиароносца („Пилеата“ – Аттиса) говаривал при мне: „И сам-де наш Пилеат – христианин, et ipse Pileatus christianus est“, – вспоминает бл. Августин (Loisy, 120).
XV
Правы учителя церкви: в этих кощунственных подобьях, слияниях тени с телом Христа был великий соблазн. Через столько веков, все еще жутко читать о радениях галлов-скопцов в Иераполе. Сливая протяжный вой, «улюлюканье», ololygma (Antholog. graec., VI, 173) с пронзительным визгом флейт и глухим рокотаньем тимпанов, кружатся в неистовой пляске, бичуются до крови, режутся, не чувствуя боли, пока не упадут, изнеможенные, на ступени Аттисова жертвенника. Многие, пришедшие только взглянуть на зрелище, заражаясь безумьем, вдруг сами пускаются в пляс и, хватая один из лежащих тут же всегда наготове мечей, оскопляются (Pseudo-Luc., de Syria dea. – Graillot Fir. Cumont, 86. – Loisy, 93).
Membra secandi inpetus… furor.
Резать члены свои… исступленная похоть,
по страшному слову Овидия (Ovid., Fast., IV, v. 221).
Столько было оскоплений в Сирии, что царь Авиар повелел отрубать виновным руки (Movers, 684). Но не помогло: мученики Аттиса летели на кровавую жатву, как мотыльки на огонь.
Если бы и скептик наших дней попал в такую толпу, то, может быть, почувствовал бы в ней «присутствие», parousia, какой-то Силы нездешней, какого-то «Существа, действительно сущего»; понял бы, что здесь Кто-то буравит через человеческую плоть такую же воронку хаоса, какая уже поглотила первый мир, Атлантиду, и, может быть, поглотит – второй.