Страница 9 из 14
Ах, нет, не здесь, не этот край безлюдный
Был для души моей родимым краем…
Славянофил, «народнике», воспевавший «эти 6едные селенья, эту скудную природу», он даже в течении двух недель не мог ужиться в русской деревенской глуши, напр. в своем родовом поместьи Брянскаго уезда (Аксаков). Только и думал о том, как бы бежать из России.
От родины отрекается с такою же легкостью, как от поэзии. Но может быть, и за этою легкостью та же страшная тяжесть— самоубийство, саморазрушение?
«Он был совершенно чужд, в своем домашнем быту, не только православноцерковных обычаев, но даже и прямых отношений к церковно-русской стихии», — говорит Аксаков. Это значить: жил, как все русские интеллигенты «безбожники».
От языка, от родины, от веры отцов — от всего отрекается. Для чего? На этот вопрос в жизни его нет ответа, — ответ в его поэзии.
«Божественный старец», — умиляется Фет. Да, наружность Тютчева обманчива: старичок добренький, тихенький, — мухи не обидит, воды не замутить; никому зла не сделает; просидел всю жизнь в халате обломовском, хлоповском, что-то писал, бросал бумажки в огонь да вздыхал, глядя, как тлеют они:
Так грустно тлится жизнь моя…
Вся жизнь — тление, пустое или опустошенное место. Но если вглядеться в жизнь его сквозь его же поэзию, то начинает казаться, что пустое место — темная яма, и там, в темноте, колдует колдун, — и «божественное» лицо становится демоническим; начинает казаться, что не только в поэзии, но и в жизни его — колдовство, — и сам колдун заколдованный; что не только в поэзии, но и в жизни его — отрава, — и сам отравитель отравленный, «сглаженный», «порченный».
У Тургенева есть «Рассказ отца Алексея».
Сын священника, десятилетний мальчик Яков повстречался однажды в лесу с каким-то «старичком зеленым».
— «Маленький старичок с горбиною, ножками все семенит и посмеивается — и весь, как лист, зеленый.
— «Как, и лицо зеленое?
— «И лицо, и волосы, и самые даже глаза.
— «Ты, чай, заснул в лесу, на припеке, да и видел старичка того во сне»…
старичок дал Якову вкусных орешков: «ядрышко небольшое, в роде каштанчика, словно шероховатое; на наши обыкновенные орехи непохоже».
Прошли годы, мальчик вырос и оказался п о р ч е н н ы м.
— «Не узнаю я моего Якова, — рассказывает о. Алексей — скучный такой стал, угрюмый, слова от него не добьешься… Дичится, словно волк, и глядит все исподлобья… А то вдруг возьмет да уставится в угол и словно весь окоченеет… Жутко таково!
«Вот однажды, улуча время, стал я слезно молить Якова:
— «Скажи, мол, мнe, как отцу по плоти и по духу. Яша, что с тобою?
— «Ну, батюшка, — говорить он мне вдруг, — разжалобил ты меня; скажу я тебе всю правду. Вот уже четвертый месяц, как я его вижу…
— «Его? Кого е г о?
— «Да того… что к ночи называть не удобно.
«Я так и похолодел весь и затрясся… Вспомнился мн вдруг старичок в лесу, что каштанчик ему подарил.
— «Какой он из себя, — говорю, — зеленый?
— «Нет, не зеленый, а черный.
— «С рогами?
— «Нет, он как человек, — только весь черный.
— «Да это тень тебе мерещится. — говорю я, — это чернота от тени»…
Судьба Якова — судьба Тютчева. Он то же повстречался в лесу со старичком зеленым или, может быть, увидел его во cне, уснув на припеке, в один из тех жарких дней, которые так любил:
И всю природу, как туман,
Дремота жаркая объемлет;
И сам теперь Великий Пан
В пещере нимф спокойно дремлет.
Недаром зеленый старичок «посмеивается и семенит ножками»: ножки у него козлиные; это веселый бог или бес, русский леший или древний Пан. Пан значить Все: все — Бог; всебожие, пантеизм — религия Тютчева.
Пан спел ему страшную песню «про древний хаос, про родимый» и подарил волшебную свирель, полную звуками хаоса; подарил также волшебный орешек, плод чужой земли: как сеел он его, так и почувствовал, что родина стала чужбиною, чужбина — родиной:
Край иной — родимый край…
И отрекся от веры отцов своих, сделался безбожником, перестал ходить в церковь: бес его не пускает, древний боге — новый бес.
И окаменел, одичал, замолчал:
Молчи, скрывайся и таи…
«Чернота от тени» легла на него и окружила его «паническим ужасом».
Вглядимся же в эту черноту, в этот ужас — в поэзию Тютчева.
II
Жизнь — сон. Вообще живые снять мертвым сном и ничего не видят, кроме то го, что им снится; но иногда сон становится прозрачным, как бы предъутренним; спящий знает, что спит, и сквозь сон, сквозь жизнь видит иную действительность. Сон жизни — «Сон на море»:
И море, и буря качали наш челн;
Я, сонный, был предан всей прихоти волн.
И двое беспредельности были во мне,—
И мной своевольно играли они…
Одна беспредельность— мир стихийный, «мир, как воля», — хаос; другая — мир человеческий, «мир, как представление», — космос. Космос «веет легко над гремящею тьмой» хаоса — легко, беззвучно и прозрачно, потому что призрачно, как сон «в лучах огневицы», горячки, «болезненно-яркий, волшебно-немой». Дурной сон, бред, навождение, злое волшебство, черная магия: недаром сквозь сон слышится спящему грохот пучины, грохот хаоса, «как дивный волшебника вой». Древний Хаос — отец сущего, «отец лжи» (ибо все сущее — ложь), воет свои заклинания, вызывает лживые призраки космоса, чтобы обольстить, заманить человека в свою темную бездну и там уничтожить.
Если-бы Шопенгауэр знал Тютчева, то привел бы эти стихи, как лучшее истолкование «Mиpa, как воли и представления».
Чтобы понять мир, надо вывернуть его наизнанку, почувствовать обратное тому, что чувствуют все: сон, как явь; явь, как сон.
Затих повсюду шум и гам,
И воцарилося молчанье;
Ходили тени по стенам
И полусонное мерцанье…
И мне казалось, что меня
Какой-то миротворный гений
Из пышно-золотого дня
Увлек незримо в царство теней.
Что это, пробуждение или засыпание? Явь или сон? Ни то, ни другое, а сумеречная полоса между тем и другим, «порог двойного бытия».
О, вещая душа моя,
О, сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!
Мы это чувствуем изредка, а он — всегда; нам нужно усилие, чтобы дойти до этого, а ему - чтобы уйти от этого. Для нас воля сознанием освещается, а для него — затемняется; не ночь — покров дня, а день — покров ночи; «златотканный, наброшенный над бездной безымянной»:
Но меркнет день, настала ночь;
Пришла — и с миpa рокового
Ткань благодатную покрова,
Сорвав, отбрасывает прочь…
И бездна нам обнажена.
Меркнет сознание — и обнажается бездна воли, бездна мрака. Мрак истинен, свет лжив; свет кажется, мрак есть.
«Двойное бытие» — условие того, что люди когда-то называли «магией». Все явления мира здешнего — клавиши, звонкие рычаги миров иных: ударишь по клавише— отзовется струна; коснешься явления — ответит сущность.
Никто так не умеет играть на этих клавишах, как Тютчев. Вот почему стихи его подобны заклинаниям, волшебным зовам и шопотам: хотим, не хотим, мы идем туда, куда он зовет; его глазами смотрим, его ушами слушаем; мы — в нем, он — в нас. Можно не вступать в волшебный круг, но раз вступив, уже не вырвешься: прежде чем поняли, что это — мы уже заколдованы.
Двойное бытие — условие всякой религии. Но развитие религий начинается там, где определяется отношение двух бытий, двух миров.
Христианство утверждает их родственную связь, их последнее соединение в Боге. Если христианство — религия положительная, то религия отрицательная, антирелигия, — буддизм, утверждающей вечное разделение, отчуждение двух миров: может быть, и есть в здешнем мире что-нибудь нездешнее, божественное, но связи с божественным для человека нет, нет религии (r e l è g è o и значит с в я з ь).
И не дано ничтожной пыли
Дышать божественным огнем.
Человеческая мысль, как струя фонтана, жадно рвется к небу:
Но длань незримо-роковая,
Твой луч упорный, преломляя,
Свергает в брызгах с высоты.
Человеке — не сын Божий, а «сирота бездомный». Сила, правящая миром — слепая и злая, вражья:
Пред стихийной вражьей силой,
Молча руки опустя,
Человек стоить уныло,
Беспомощное дитя.
Человеке — сирота, и весь мир тоже:
И мнится: мир осиротелый
Неотразимый рок настиг.
Xристианство, утверждая воплощение Бога в мире тем самым утверждает незыблемую точку опоры для воли, для действия, несокрушимую скалу в призрачной зыби явлений: есть, за что ухватиться, есть, на что опереться. Если мир здешний, временный — уже начало мира вечного, то есть что делать и делать стоить. Вот почему христианство— религия действия, и, сколько бы ни отрекался христианский Запад от своего религиозного сознания, — в своем бессознательном действии он утверждает самую сущность христианства.