Страница 8 из 14
Усни, усни, касатик мой!
Прими трудов венец желанный,
Уж ты не раб — ты царь венчанный;
Ничто не властно над тобой!
Не страшен гроб, я с ним знакома;
Не бойся молнии и грома.
Не бойся цепи и бича,
Не бойся яда и меча,
Ни беззаконья, ни закона,
Ни урагана, ни грозы,
Ни человеческого стона,
Ни человеческой слезы.
Усни, страдалец терпеливый!
Свободной, гордой и счастливой
Увидишь родину свою;
Баю-баю-баю-баю!
Колыбельная песня — надгробная. Смерть и рождение соединяются. Это так свято, что об этом нельзя говорить, да и нет слов. Это молитва без имени Божьего; любовь матери к сыну — человеческая, только человеческая. Но как Сын Человеческий — Сын Божий, так может быть, и Матерь Человеческая — Матерь Божья.
Я, Матерь Божья, ныне с молитвою
Пред Твоим образом — ярким сиянием…
И если даже Сиянье потухнет, все еще будет гореть молитва.
К теплой Заступнице мира холодного.
«Красота спасет мир»? — Нет, красота— только наше, только заря невзошедшего солнца любви. Не красота спасет мир, а любовь, Вечное Материнство, вечная Женственность.
Родная мать — родная земля. «Земля Божья» — говорит русский народ. Это значит: земля ничья, земля общая, свободная; только свободная земля — Божья. Тут уже свобода с Богом. Раскрытая в христианстве тайна о небе — любовь есть Бог; нераскрытая тайна о земле — свобода есть Бог.
Вот, что хочет нам сказать Некрасов; вот, зачем его тоскующая тень бродит около нас.
ТАЙНА ТЮТЧЕВА
I
Низенький, худенький старичок, хилый и немощный,—
Беспомощный и убогий,
как он сам о себе говорить, — похожий на «облак тощий», на изнемогающий дневной месяц.
Вот он сидит у себя в жарко-натопленной комнате, зябнет и кутается в плед; или бредет по улице в помятой шляпе и волочит но земле рукав поношенной шубы. Задумчив, рассеян, одет небрежно, «ни на одну пуговицу не застегнут, как следуете».
Бритое лицо в очках напоминает старого немца, учителя музыки. Редкие, мягкие седые волосы, отстающее от висков, всклокоченные:
Хоть свежесть утренняя веет
В моих всклокоченных власах…
Болезненно сжатые губы. Глаза, утомленные, как бы ослепленные блеском своей собственной мысли; в этих глазах,—
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет и не может…
По внешности так же трудно судить о нем, как по черепку могильной урны о хранившихся в ней благовониях и о слезах, над нею пролитых.
«Тютчевы принадлежали к старинному русскому дворянству. В Никоновской летописи упоминается «хитрый муж», Захар Тютчев, которого Дмитрий Донской, перед началом Куликовского побоища, подсылал к Мамаю. В числе воевод Иоанна III, усмирявших Псков, называется также «воевода Борис Тютчев Слепой». А в половин XVIII века, Брянские помещики Тютчевы славились лишь разгулом и произволом, доходившим до неистовства («Биография Ф. И. Тютчева», И. С. Аксакова).
Если не все, то очень многое в личности, в жизни и в поэзии Тютчева образовано, как верно заметил Аксаков, «старым дворянским бытом», крепостным правом: тютчевщина — обломовщина; обеспеченность и беспечность, праздность и лень. Старый дядька, Николай Афанасьевич Хлолов взлелеял его с 4-летнего возраста и потом всю жизнь нянчился с ним. Всю жизнь оставался он «хлоповским дитятею». В Мюнхене, так же как в родной усадьбе, жил не по Шеллингу, а по Хлопову.
Будучи секретарем посольства в Турине, запер однажды дверь на ключ и, ни кому не сказавшись, уехал в Швейцарию. Когда Николай I узнал об этом, то велел ему подать в отставку и снял с него камергерство. Потом ему вернули все, и он успокоился на теплом местечке, председателем комитета иностранной цензуры.
Бродить без дела и без цели,—
такова мудрость Хлопова, мудрость Тютчева.'Ум его парил, а сам он, будто свинцовыми гирями, прикован был долу немощью воли, страстями, избалованностью. Ум деятельный, не знавший ни отдыха, ни истомы, при совершенной неспособности к действию Аксаков).
Как будто родился стариком и никогда не был молод.
Как грустно полусонной тенью,
С изнеможением в кости,
На встречу солнцу и движенью
За новым пламенем брести!
Вся его жизнь — «духовный обморок», «страдальчески застой» — не жизнь, а смерть заживо.
Каким-то сном усопшей тени
Я спал, зарытый, но живой.
Тут в самой жизни, в судьбе Тютчева противоположное подобие Некрасову: в русском барстве, в русском рабстве — Тютчев, как на ложе из роз, убаюкан смертною негою, а Некрасов измучен смертною мукою, изранен до-смерти шипами тех же роз. Растлевающая мука и растлевающая нега рабства.
Сам Тютчеве — «весь добродуиие и незлобие», но в жизни его что-то недоброе, неладное, какая-то злая сила, начало смерти, тления, разрушения.
Поэзия, творчество не борется в нем с этою силою разрушительной, а само становится ею. Поэт делает все, что от него зависит, чтобы уничтожить в себе поэзию.
«Его стихи увидели свет, только благодаря случайному, постороннему вмешательству» (Аксаков). У него отвращение к виду печатных строк. «При издании своих стихотворений он был в стороне; за него распоряжались, рядили и судили другие; он даже и не заглянул в эту книжечку. Не было возможности достать подлинников руки
поэта, ни убедить его просмотреть эти пиесы в тех списках, которые удалось добыть частью от родных, частью от посторонних. Ему доставлено было оглавление: оно пролежало у него месяц и было возвращено не просмотренное».
Не мог склонить своей я лени праздной,
Чтобы она хоть вскользь им занялась.
Князь Гагарин, иезуит, в 1836 году собрал и послал Пушкину стихи Тютчева. Пушкин напечатал их в «Современнике». — «Он ценить их, как должно, и отзывается о них весьма сочувственно», — пишет Гагарин. — «А все же я очень сомневаюсь, чтобы мое бумагомарание заслуживало чести быть напечатанными, — возражает Тютчев.
Что это? Скромность гения? Может быть. Но и лень Обломова. Зарывает талант в землю, как ленивый раб; зажегши свечу, ставит ее под сосуд.
Да, если бы от него зависало, он истребил бы себя из русской поэзии.
«Однажды жег ненужные бумаги и н е ч а я н н о бросил в огонь тетрадь со стихами».
— Я довольно скоро утешился, вспомнив, что сгорела и Александрийская библиотека», — шутил он впоследствии.
Злая шутка. Тут за видимой легкостью какая-то страшная тяжесть. Кажется иногда, что не только эту тетрадь со стихами, но и всю свою поэзию — дар Божий — готов их кинуть в огонь, как сор.
Нелюбовь к славе — одно из двух: или смирение, или презрение к людям. Что же именно у Тютчева?
В славе человек высказывается, общается с людьми, отдает себя людям. А жажда забвения — жажда одиночества. Славобоязнь — человекобоязнь. Тютчев бежит от славы, потому что бежит от людей, скрывается и что-то скрывает от них, таить, молчит.
Молчи, скрывайся и таи…
Славобоязнь — светобоязнь. В свет все тайное делается явным. Но этого-то он и боится. Свет славы жжет ему глаза.
О, как лучи его багровы,
Как жгут они мои глаза!
Ночь, ночь, о, где твои покровы,
Твой тихий сумрак и роса!
Нас, дневных, пугает ночь. В ночи и в тайне происходит самое святое или самое грешное. Что же именно у Тютчева?
Так же как поэзия, силу творчества, уничтожает он в себе и другую великую силу — любовь к родине.
Потомок древнего рода, уходящего во тьму веков, он, казалось бы, должен быть связан с родиной корнями крепкими, как корни дуба. Но вот оказывается, что он — как срезанный цветок, опущенный в воду, которому все равно, где цвести и вянуть.
В 1822-м году граф Остерман-Толстой, родственник Федора Ивановича, усадил его, 18-летнего мальчика, с собой в карету и увез заграницу, в Мюнхен. Он уехал из России мальчиком, а вернулся почти стариком. Слишком 22 года, лучшие годы жизни, провел на чужбине. «Перестает как-бы существовать для России. Самое имя его забывается». О том, что происходило с ним в эти годы, мы почти ни чего не знаем: тут пробел, провал в жизнеописании Тютчева, — то «молчание», sèlentèum, которого так хотелось ему. Там, заграницею, он женился, стал отцом семейства, овдовел, снова женился, оба раза на иностранках, не знавших ни слова по-русски, так что целые годы не слышал русской речи, наконец сам сделался «почти иностранцем» и, когда вернулся на родину, она показалась ему чужбиною.