Страница 10 из 14
Но, если, как утверждает буддийский Восток, весь мир явлений — только призрак, только лживый покров, М а й я, над бездной ничтожества; если тот мир — хаос, разрушение, уничтожение этого мира, то нет никакой точки опоры для воли, для действия: ухватиться не за что, опереться не на что: за что ни ухватишься, — все тает, как дым; на что ни обопрешься, — все рушится. И делать нечего, — ничего не стоить делать, игра не стоить свеч. Вот почему буддизме — религия бездействия, религия созерцания по преимуществу. Такова религия Тютчева.
Удел человека в действии — удел орла в полете.
Но нет завидней мне удела,
О, лебедь чистый, твоего!
И чистой, как ты сам, одело Тебя стихией Божество.
Она между двойною бездной
Лелеет твой всезрящий сон,
И полный славой тверди звездной
Ты отовсюду окружен.
Над ним — твердь настоящая, под ним — отраженная. Но это второе небо, ниж нее — только обман зрения: спящему лебедю стоит проснуться, пошевелиться, чтобы разбилось водное зеркало, и небо внизу сделалось омутом. А может быть, и сам лебедь только оборотень, манящий в омут: бросься в него и погибнешь. Знает ли это колдун, вызвавший оборотня? Если и знает, то молчит:
Молчи, скрывайся и таи…
Человек человеку нужен в действии. Действие соединяет, созерцание уединяет.
Соединение людей — толпа, а толпа — насилие
Толпа вошла, толпа вломилась
В святилище души твоей…
И одна молитва у души — уйти от людей, от жизни:
Душа моя — Элизиум теней…
Что общего меж жизнью и тобою?
Уйти от жизни — от пошлости:
О, если бы живые крылья
Души, парящей над землей,
Ее спасали от насилья
Безмерной пошлости людской!
Нехорошо быть человеку одному? Нет, только одному и хорошо; только на безлюдных вершинах последняя радость:
Вот взобрался я на вершину,
Сижу здесь, радостен и тих…
Ты к людям, ключ, спешишь в долину, —
Попробуй — каково у них!
Чем дальше от людей, тем радостней:
Душа хотела б быть звездой…
Кажется, дальше нельзя? Нет, можно:
Душа хотела б быть звездой,
Но не тогда, как в небе полуночи
Сии светила, как живые очи,
Глядят на сонный лир земной, —
Но днем, когда, сокрытые как дымом
Палящих солнечных лучей,
Они, как божества, горят светлей
В эфире чистом и незримом.
Быть невидимым — быть божественным; уединение — обожествление, а человек хочет быть Богом, хотя бы только во сне:
По высям творенья, как Бог, я шагал,—
И мир подо мною недвижно сиял…
Слова соединяют людей, молчание уединяет. Но если не нужно соединения, то и слов не нужно. В словах — ложь:
Мысль изреченная есть ложь.
Истина — в молчании:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои…
Лишь жить в самом себе умей.
Вот чистейший кристалл того яда, которым все мы отравлены, — наиболее противоположная христианству заповедь не любви. Страшная заповедь — и всего страшнее то, что она не ложь: чтобы полюбить других, как себя, отдать себя другим, — надо сперва найти себя, п о з н а т ь себя; а кто смеет сказать, что он это сделал?-
Религия молчания — Sèlentum — не ложь, а половина истины, которая без другой половины убийственнее всякой лжи.
Двумя силами движется мир человеческий, так же как стихийный: силой притяжения и силой отталкивания атомов-личностей. Из этих двух сил только одну— силу отталкивания утверждает Тютчев. Но, если бы исполнилось то, чего он хочет, то мир человеческий, так же как стихийный, распался бы в хаос.
В мире человеческом — ложь и зло, но в мире стихийном — истина и благо, — так думал он сначала.
Невозмутимый строй во всем,
Созвучье полное в природе;
Лишь в нашей призрачной свободе
Разладь мы с нею сознаем.
Откуда, как разладь возник?
И отчего же в общем xopе
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?
Вопрос остался без ответа, но зато углубился до бесконечности, когда вопрошающий увидел, что разладе — не только между человеком и природой, но и в самой природе, что зло — в самом корне бытия, в самой сущности мира, как воли.
Не только жизнь человека, но жизнь природы — дурной сон. Как больная, мечется она в жару «огневицы» и жаждет вечного сумрака, вечной свежести небытия. Чувство жизни в теле природы, как в теле человеческом — чувство больного в ослепительно-яркий и знойный день.
Хоть свежесть утренняя веет
В моих всклокоченных власах,
На мне, я чую, тяготеет
Вечерний зной, вчерашний прах.
О, как пронзительны и дики,
Как ненавистны для меня
Сей шум, движенья, говор, клики
Младого, пламенного дня!
О, как лучи его багровы.
Как жгут они мои глаза!
Ночь, ночь, о, где твои покровы.
Твой тихий сумрак и роса!
Свет и сумрак, зной и свежесть, — это на тысячи ладов повторяется. Недоступный сумрак, чтобы сделать свет ослепительней; недоступная свежесть, чтобы сделать зной нестерпимее.
Уж солнца раскаленный шар
С главы своей земля скатила…
Грудь дышет легче и вольной,
Освобожденная от зноя…
И сладкий трепет, как струя.
По жилам пробежал природы,
Как бы горячих ног ея
Коснулись ключевые воды.
Но выкатится снова раскаленный шар, и снова будет зной и бред. Вся природа, как умирающий от жажды, пьет студеную воду во сне, но жажда не утоляется.
Вечный зной, вечный бред. Ни освеженья, ни забвенья — только беспамятство:
Беспамятство, как Атлас, давит сушу…
Беспамятство, безумие — не только в человеке, но и в природе:
Там, где с землею обгорелой
Слился, как дым, небесный свод,
Там, в беззаботности веселой,
Безумье жалкое живет…
Под раскаленными лучами,
Зарывшись в пламенных песках,
Оно стеклянными очами
Чего-то ищет в облаках.
То вспрянет вдруг и, чутким ухом
Припав к растреснувшей земле,
Чему-то внемлет жадным слухом
С довольством тайным на челе.
И мнит, что слышит струй кипенье,
Что слышит ток подземных вод,
И колыбельное их пенье,
И шумный из земли исход.
Но ни на небе, ни на земле нет вод утоляющих. «Пошли Лазаря, чтобы он омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем». Никто не услышит этой мольбы, потому что и слышать некому.
Зло в человеке, зло в природе — и зло на зло откликается: когда человек входит в природу, вся она в смятении:
И мы вошли: все было так спокойно,
Все так от века мирно и темно.
Фонтан журчал, недвижимо и стройно
Соседний кипарис глядел в окно.
Вдруг все смутилось: судорожный трепет
По ветвям кипарисным пробежал;
Фонтан замолк, и некий чудный лепет,
Как бы сквозь сон, невнятно прошептал…
Что это, друг? Иль злая жизнь недаром,
Та жизнь — увы! — что в нас тогда текла,
Та злая жизнь с ее мятежным жаром
Через порог заветный перешла?
Злая жизнь переходить из тела человеческого в тело природы, как жар болезни, как зараза, чума. Пир жизни— пир во время чумы. Кубок жизни отравлен:
И девы-розы пьем дыханье,
Быть может, полное чумы.
Здесь уже в Пушкине — Тютчев, в самом здоровом — самый больной.
Жизнь природы кажется невинной, по крайней мере, невиннее, чем жизнь людей. Но это обман.
Вчера, в мечтах обвороженных,
С последним месяца лучем
На веждах темно-озаренных,
Ты поздним позабылась сном…
Но сквозь воздушный завес окон
Недолго лился мрак ночной…
Вот тихоструйно, тиховейно,
Как ветерком занесено,
Дымно-легко, мглисто-лилейно
Вдруг что-то порхнуло в окно.
Вот невидимкой пробежало
По темно-брезжущим коврам;
Вот, ухватясь за одеяло,
Взбираться стало по краям;
Вот, словно змейкой извиваясь,
Оно на ложе взобралось,
Вот, словно лента развеваясь,
Меж пологами развилось.
Вдруг животрепетным сияньем
Коснувшись персей молодых,
Румяным, громким восклицаньем
Раскрыло шелк ресниц твоих.
Что это? А вот что:
На небе полоса видна—
И словно скрытой страстью рдея,
Она все ярче, все живее,
Все разгораемся она.
И у невинной девушки—
Алели щеки, как заря,
Все ярче рдея и горя.
Это — рдение страсти, огонь злой жизни. Вот что крадется на ложе невинности. Свет, как соблазн, как обольщение, растление Девственницы — Ночи. Свет — зло, свет — грех, свет — смерть, ибо «жало греха — смерть». Не Бог, а диавол сказал: да будет свет!
У Достоевского Свидригайлову снится сон: мертвая девочка встает в гробу и тянется к нему с нечистою ласкою: такова природа Тютчева.
И вот почему свет его — рдеющий, свет тления, сумеречный свет гниения, разложения, тусклый свет зарнице:
Одне зарницы огневыя,
Воспламеняясь чередой,
Как демоны-глухонемые,
Ведут беседу меж собой.
Как по условленному знаку.
Вдруг неба вспыхнет полоса…
И вот опять все потемнело,
Все стихло в чуткой темная,
Как бы таинственное дело
Решалось там, на высоте.
И, когда еще нет грозы, по тому, как рдеют звезды, видно, что будет гроза.
Тихой ночью, поздним летом,
Как на небе звезды рдеют
Как под сумрачным их светом
Нивы дремлющия зреют…
Колдовское небо заколдовывает землю и плод земли, зреющий хлеб: люди съедят хлеб и будут заколдованы, отравлены. Так вот какое «таинственное дело» решается там, на высоте: злое дело, злая жизнь мира.