Страница 4 из 14
Эти мокрые сонные галки,
Что сидят на вершин стога…
Эта кляча с крестьянином пьяным…
Это мутное небо — хоть плачь!
Плачет, а любит все это, — только это одно и любит, потому что—
Все, все настоящее русское было,
Что русскому сердцу мучительно-мило.
Превращенное в песнь, это и сделалось поэзией Некрасова.
Муза его не утешиться, -
Как не поднять плакучей ив
Своих поникнувших ветвей.
Но если есть красота в скорби человеческой, то песни эти прекрасны.
Тусклый краски, бледные образы, но за то какие звуки! Раз услышав, уже никогда не забудешь. «Это раз пронзает сердце, и на веки остается рана».
Еду ли ночью по улице темной,
Бури ль заслушаюсь в пасмурный день…
Все равно, что дальше, — мы уже этими двумя стихами захвачены, как вдруг услышанной музыкой, или даже не музыкой, а тем, из чего сама она рождается, — глубиною чувства несказанного. Так человек молодой, здоровый, счастливый, вдруг, услышав вой бури в осеннюю ночь, вспоминает, что есть горе, старость, смерть.
Вообще для Некрасова, как для художника, мир болee звучен, чем живописен и образен. Он лучше слышит, чем видит. Слышит все звуки мира с их вещим смыслом, — от скрипа тюремной двери,—
Мне самому, как скрип тюремной двери,
Противны стоны сердца моего,—
до крика журавлей, несущагося в небе,—
Словно перекличка
Хранящих сон родной земли,
Господних часовых…
Слышит все звуки, но чаще всех — звук ветра. Не потому ли, что ветер — в о л ь н ы й, а сам певец — певец воли по преимуществу? Вся его поэзия, как Эолова арфа, звучит музыкой ветра. Из ветра и самая песня рождается. То из ветра осеннего:
Если пасмурен день, если ночь не светла,
Если ветер осенний бушует…
То из ветра весеннего, Шума Зеленого:
Идет гудеть Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весений шум…
Он слышит, как в снежных тундрах Сибири, над могилой изгнанника,—
Встают смерчи, ревут бураны…
И как там, во глубине России, где вековая тишина,—
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив,
И выгибаются дугою,
Целуясь с матерью землею,
Колосья бесконечных нив.
Слышит и последнюю бурю освобождения:
Грянь над пучиною моря,
В поле, в лесу засвищи, Чашу вселенского горя
Всю расплещи!
«Он ставит цену стихов своих в том, что ни у кого из наших писателей не говорилось так прямо о деле», — записывает Пыпин слова Некрасова. Да, «п р я м о о д е л е» — лучше нельзя выразить сущность этой поэзии. Высшая ценность её— дельность, прагматизм, как мы теперь сказали бы.
Лежать на ней дельности строгой
И внутренней силы печать.
В этом — связь Некрасова с Пушкиным, несмотря на всю их противоположность, антиномичность, как будто неразрешимую. Пушкин говорит так же прямо, как Некрасов, хотя и о другом деле.
«Прямо о деле» — значить, правдиво и просто. Этому завету Пушкина — простоте и правде душевной, простоте и правде художественной — Некрасов остается верен. Стихи его часто бывают прозою, часто не умеет он сказать того, что хочет; но ни когда не говорит того, что не хочет, ни когда не лжет. Знает, так же как Пушкин, что вечно только простое, прекрасно только правдивое.
От внутренней правды — внутренняя сила и крепость, то здоровье душевное, во всех муках несокрушимое, которое также сближает его с Пушкиным. Если Некрасов и болен, то отнюдь не так, как, например, Тютчев, наш декадентский дедушка. У то го зараза в крови «mal'arèa»:
Люблю cие незримо
Кругом разлитое таинственное зло…
«Люблю зло», — вот чего никогда не сказал бы Некрасов. Искалечен, изломан, но не извращен. Болен, потому что ранен: выньте железо из раны — и будет здоров.
«Прямо к делу» — прямо к воле. Его поэзия волевая, боевая по преимуществу. Мысль и чувство переходят в волю, как свет в огонь — под зажигательным стеклом. Вот почему стихи его «жгутся».
Неуклюжие, суровые, жесткие, грубые, тяжкие. Стихи Пушкина — золотые; стихи Лермонтова — стальные; стихи Некрасова — каменные.
Камни тверды:
Любой попробуй; но огня
Добудешь только из кремня.
Вся его поэзия — огонь из кремня.
Он был художником, но не т о л ь к о художником.
Mне борьба мешала быть поэтом,
Песня мешала быть бойцом.
Последнее, может быть, верно; первое— нет: без борьбы и поэзии бы вовсе не было.
В этом он, пожалуй, изменяет Пушкину, но не он один, а вся русская литература — от Гоголя до Л. Толстого и Достоевского. Хорошо это или дурно — вопрос не разрешимый в пределах оценки только эстетической, — так называемого «искусства для искусства". Что выше, искусство для жизни или жизнь для искусства? Красота олимпийская или титаническая? Художнике— жрец или жертва?
Сравнивать Некрасова с Пушкиным, по силе творчества, было бы эстетическим промахом. Художественная неудачи Некрасова так на виду, что о них и говорить не стоить. Но, ведь, и все, по сравнению с Пушкиным, — неудачники. Он один — круг; все остальные — части круга, незаконченные сегменты или бесконечные параболы. Какая линия движения прекраснее, бесконечнее — круг или парабола, путь солнца или путь комет, — опять вопрос неразрешимый, в пределах оценки только созерцательной. Но в оценке действенной, он уже давно решен, по крайней мере, для нас, русских читателей.
Наша поэзия — не только поэзия, но и пророчество; не только созерцание, но и действиe. Если уж чем-нибудь жертвовать, а жертвовать надо, двигаясь, стремясь к чему-нибудь, — то мы, во всяком случай, пожертвуем не жизнью искусству; и если сам поэт — жрец или жертва, то лучше пусть будет жертвою; и если нет огня без пепла, то лучше пусть искусство будет пеплом, а жизнь — огнем.
Так для нас, так и для Некрасова. И в этом он ближе нам, чем Пушкин; в этом нам больше по пути с ним.
Пушкин у нас один, как первая любовь одна. Никого никогда мы так не полюбим. Некрасова мы любим иначе, но ко го из них больше, не знаем. Муза Пушкина — наша невеста; муза Некрасова — наша сестра или мать. Бывают минуты, когда мы любим сестру или мать больше невесты. Кажется, именно сейчас такая минута.
Ведь и наша суть, суть русской общественности, та же, что у Некрасова: дух не созерцательный, а действенный, не жреческий, а жертвенный.
Как осажденную крепость, некую Ветилую нагорную от ассирийских полчищ, отделяет русскую интеллигенцию от всей России прошлой, а может быть, и настоящей, глубокий ров. По сю сторону рва — у н а с — маленькая кучка людей, ненавидящих, — любящих и ненавидящих вместе всю Poccию прошлую во имя будущей; по ту сторону — у н и х — с Poccией прошлою великая русская литература художественная.
Пушкин увидел ров и отступил, остался у них. Лермонтов — тоже у них, но ни за них, ни за нас. Гоголь сначала был с нами, но потом ушел к ним. Тургеневе — то у нас, то у них, — вечным перебежчиком. Достоевский подходил к стенам крепости с белым знаменем, но мы его не приняли. Л. Толстого мы звали, но он не пошел к нам.
У нас — немые воины, которые умеют сражаться и умирать, но петь не умеют. И вот Некрасов дал голос немым. Запел — и под песнь его легче стало жить и умирать.
И до сих пор он наш певец единственный. Это так верно. что если бы с лица земли исчезла вся русская интеллигенция, то можно бы узнать, чем она была в смысле эстетическом, не по Л. Толстому, Достоевскому, Гоголю, Пушкину, а только по Некрасову. В этом смысле Чернышевский прав, утверждая, что Некрасов «величайший из русских поэтов». Величайший — не для всей Poccии, а для маленькой кучки людей, осажденных в крепости.
И теперь, когда стены Ветилуи пали или вот-вот падут, когда ров засыпан или завален трупами, — все еще бой продолжается, смертный бой в рукопашную, под ту же песню — песню Некрасова.
Сейте разумное, доброе, вечное…
Старая песня. Не слишком ли старая, обыкновенная? Но, ведь, и воздух, и вода обыкновенны. Общее место, но одно из тех общих мест, на которых держится мир, как на законе тяготения. Это наша суть — суть русской интеллигенции, — ее-то Некрасов и высказал.
Как же нам не любить его? Каковы мы, таков и он. Если он плох, значит, и мы плохи, но он все-таки наш, плоть от плоти, кость от кости, наш, единственный. Что же нам делать, если нет у нас другого, лучшего? Отречься от него, значит от себя отречься. Пока жива русская интеллигенция, жив будет и он. «Этот человек остался в нашем сердце». И на веки останется.