Страница 3 из 14
Так все уходят — в смерть, в святость, в жалость, в безумье, в изгнанье, в смиренье, в неделанье — все уходят от свободы. Свобода страшнее, чем смерть.
Утверждение, но не освобождение народа. Народолюбие, но не свободолюбие.
Как будто всей русской литературе перебежал дорогу тот пушкинский заяц 14-го декабря, и вся она сказала с Тютчевым:
О, жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить…
Едва дымясь, она сверкнула
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула, —
И не осталось и следов.
Вот из этой-то крови дымящейся и вышел Некрасов.
Некрасове — явление в русской литературе единственное, единственный художник, соединяющий любовь к народу с любовью к свободе, религиозную правду народную с религиозной правдой всечеловеческой. Расхождение этих двух правд и есть именно та мертвая точка, в которой мы сейчас находимся. Освобождение наше стихийно, бессознательно; сознание наше, слово, литература— неосвободительны. Чтобы сойти с мертвой точки, надо соединить сознание со стихией, слово с делом, русскую литературу с русским освобождением. Это соединение и началось в Некрасове.
Вот почему надо сейчас говорить о нем; вот почему наступает его година вещая в наших сердцах, и не мы к нему, а он к нам идет, как будто нежданный, незваный, непрошенный, — хотим, не хотим, а принять его надо.
Пускай чуть слышен голос твой…
Но ты воспрянешь за чертой
Неотразимого забвенья.
Вот почему тоскующая тень его бродит около нас, как будто хочет нам что-то — сказать.
Что же именно?
II
«Я чувствую к стихам Некрасова нечто вроде положительного отвращения… От них отзывает тиной, как от леща или карпа». — «Пробовал я на днях перечесть его стихотворения… Нет, поэзия и не ночевала тут, и бросил я в угол это жеванное папье-маше с поливкой из острой водки». Это говорит Тургенев, а вот что говорит Л. Толстой: «Место Некрасова в литературе будет место Крылова. То же фальшивое простонародничанье и та же счастливая карьера, — потрафил по вкусу времени».
Герцен находит в стихах его «злую сухость».
«Что за талант у этого человека! И что за топор его талант!» — восклицает Белинский.
Ап. Григорьев называет стихи его «больничными», а другой критик — «дубовыми».
«Его можно скорее назвать рифмующим публицистом, чем поэтом», — таково среднее общее мнение, выраженное в одной из надгробных статей, появившихся вскоре после смерти поэта.
И время не помогло оценке. В 1902 г. Л. Толстой упоминает о «совершенно лишенном поэтического дара Некрасове». А в 1911 г. Антонович сделал открытие, что «Некрасов не был лириком, а только дидактическим поэтом».
И так, Некрасов — поэт непризнанный. Его, столь близкого сердцу русских читателей и русской общественности, русская литература художественная выбрасывает, выплевывает с отвращением: этого мы не едим; это нечистое. Какое-то чуждое тело, существо иной породы, иного мира выходец, втируша, безобразный утенок в курятнике: не наш, не наше — заклевать, затравить!
Какая же этому причина?
Причина более глубокая, внутренняя — в жизненной судьбе, в личности поэта, более внешняя — в его поэзии.
В поэзию он ввел политику, а это грех непрощаемый, потому что политика — антиэстетика. Вот одно из общих мест, слишком поспешно принятых. Политика— пошлость, «печной горшок», а искусство — «божественный мрамор, кумир Бельведepcкий». Да, может быть так, но может быть и обратно. Именно сейчас, на наших глазах, утверждение искусства, как самодовлеющей ценности, эстетизм становится пошлостью, хуже всех «печных горшков»; сейчас художник мог бы сказать эстету, как Иван Карамазов своему чёрту: «нет, никогда я не был таким лакеем!» А политика, тоже сейчас, на наших глазах, в великих восстаниях и освобождениях народных. в демократии, — самое грозное и грозовое из всех явлений всемирно-исторических: если оно не прекрасно, то и гроза тоже.
Мы, так называемые «господа» — олимпийцы сомнительные; народы — титаны несомненные. Искусство может быть олимпийским или титаническим. А какое прекраснее, этого пока еще никто не знает. Не понимать красоты титанической олимпийцам свойственно. Но уже и теперь на челе демократии — тот же язык огненный, знамение Духа, как некогда на челе церкви.
Искусство было соборным — церковным; оно, может быть, будет соборным — народным. Сейчас искусство только лично в узком смысле индивидуализма, утверждения одинокой личности: один говорит, все молчать, — «народ безмолствует»; но заговорить когда-нибудь, и голос его, «подобный шуму вод многих», не будет ли той новою песнью, хвалою Всевышнему; которая предсказана, как прекраснейшее, что может быть людьми достигнуто?
Некрасов хотел сделать искусство всенародным — пусть неудачно, преждевременно, — но все же хотел, первый и, кажется, доныне единственный из всех великих русских поэтов.
Не я, а Достоевский называет» его великим, Достоевский — явный друг, тайный враг (ибо революционное народничество Некрасова в глубочайших метафизических корнях своих противно Достоевскому):
«Некрасов, в ряду поэтов, должен прямо стоять за Пушкиным и Лермонтовым», — говорит Достоевский. И Тургенев признался однажды: «а стихи Некрасова, собранные в один фокус, жгутся». Почему же он все-таки не выносит их, — потому ли, что дурно пахнут, или потому, что жгутся?
«Стихи Некрасова действуют, не как поэтическое произведение, а как сама действительность», — заметил кто-то из критиков, думая, что это хула.
В самом деле, между искусством и действительностью, изображением и тем, что изображается, должна быть черта разделяющая, как рампа между сценой и зрителем. До черты есть то, что есть, а за нею все как-будто есть, — не есть, а кажется. Вот эта-то черта, это «как будто» у Некрасова почти стирается, так что трудно иногда отличить то, что есть, от того, что кажется. Изображение так выпукло, что глаз обманут, и хочется рукой ощупать предмет. Но разве это хула, а не хвала художнику?
Мой суровый, неуклюжий стих!
Нет в тебe творящего искусства,
Но кипит в тебе живая кровь…
До такой степени живая, что он сам не знает, что это, — изображенная или настоящая кровь?
Голодно, странничек, голодно,
Голодно, родименький, голодно…
Что это, песнь о голоде, или сам голод со своим страшным волчьим воем?
«Он часто кричал или по часам тянул громко какую-то однообразную ноту, напоминавшую бурлацкую ноту на Волге», — описывает доктор Белоголовый пред смертную болезнь Некрасова. В раннем детстве слышал он эту «песню, подобную стону», и вот, умирающий, затянул ее сам:
Двести уж дней
Двести ночей
Муки мои продолжаются
Ночью и днем,
В сердце твоем
Стоны мои отзываются.
И в нашем сердце то же. Читая это, мы об искусстве не думаем: не до того. Слишком живо, слишком больно, — этого почти нельзя вынести. И только потом, вспоминая, чувствуем, что это предел искусства, тот край, за который оно переливается, как чаша слишком полная.
«Он был очень слаб, — записывает Пыпин в своем дневнике о той же пред смертной болезни Некрасова, — Прочел новое стихотвореше, «Колыбельная песня». Он стоял на постели на коленях, в одной рубашке».
Как непохоже на классических поэтов, торжественно на лире бряцающих; как просто, буднично, но и как за то подлинно.
Он всю жизнь писал так. «Стихи одолели; приходит Муза и выворачивает все наизнанку; начинается волнение, скоро переходящее границы всякой умеренности, — и прежде, чем успел овладеть мыслью, катаюсь по дивану со спазмами в груди; пульс, виски, сердце бьег тревогу — и так, пока не угомонится сверлящая мысль».
Когда начну писать
Перестаю и спать, и — есть.
Как непохоже на ясное вдохновение Пушкина, «вдохновение геометра»!
Кажется, что у музы Некрасова нет во все лиры, а есть только голос. Стихи его, после всех других, как человеческий голос после музыки. Не играет, а поет; не поет, а плачет.
Я кручину мою многолетнюю
На родимую грудь изолью,
Я тебе мою песню последнюю,
Мою горькую Песню спою…
Это не пение струн, а певучесть рыдания.
В душе кипят рыдающее звуки…
И ни единого звука, «под которым не слышно кипенья человеческой крови и слезе».
Есть много песен, более стройных, пленительных, но нет более рыдающих, хватающих за сердце.
Словно как мать над сыновней могилой,
Стонет кулик над равниной унылой.
Пахарь ли песню вдали запоет, —
Долгая песня за сердце берет.
Вот эта-то долгая песня и отозвалась в его анапестах и дактилях, таких протяжных, пронзительно-унылых и жалобных.
Бесконечно унылы и жалки
Эти пастбища, нивы, луга,