Страница 5 из 14
Пускай чуть слышен голос твой…
Но ты воспрянешь за чертой
Неотразимого забвенья.
Он это предрек, и теперь, на наших глазах, это исполняется.
Мы любим справлять юбилеи и для них ждем годовщин, совпадения чисел. Но существуют годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно сейчас такая годовщина наступает для Некрасова.
III
Некрасов — «мерзавец». Некрасов — «великая дрянь». Некрасову «свойственно надувать людей… Он всегда думает скверное». В сношениях с ним «держи камень за пазухой, не доверяясь его элегическому плачу». Фразы его — «фразы из поганых устах». У него «вонючий цинизм». Он— «злобно зевающий барин, сидящий в грязи». Если «он хандрит», это значите: «старый наклевавшийся коршун нахохлился, ну, и чорт с ним!» И в заключение: «не валандайся ты с этим архимерзавцем Некрасовым».
Это из писем Тургенева. Тургенев и Некрасов когда-то были друзьями. Какая черная кошка пробежала между ними, мы хорошенько не знаем. Кажется, причиной или поводом к — ссоре были какие-то деньги, которых Некрасов не отдал Тургеневу.
«Любезный Тургенев, на днях я тебе написал письмо на тему вроде: пожалуйста, не верь, что я таскаю платки из чужих карманов», — извиняется Некрасов не ловко и жалобно.
— «Лучше бы он убил меня из-за угла!» — говорит он по поводу слухов, распространяемых о нем Тургеневыми
А все-таки любит его.
— «Дай ему Бог побольше таких врагов, как я!»
Продолжает ему писать, надеясь на примирение, когда уже никакой надежды нет. «Это письмо вынуждено неотступностью мысли о тебе. Это тебя насмешить, но ты мне последние несколько ночей снишься во сне».
Друг моей юности, ныне мой враг…
— вспоминает о нем перед смертью.
Тургенев, наконец, сжалился, приехал к умирающему. Бывшие друзья свиделись и молча заплакали.
Тургеневе — первый, но не последний враг Некрасова.
«Вот тебe вполне заслуженная награда за дружбу с негодяями», — писал Тургеневу Герцен, по поводу все той же денежной истории.
«Некрасов до понятия о праве высшем еще не дорос, а приобрести его не мог по причине того, что вырос в г р я з н о й п о л о ж и т е л ь н о с т и и никогда не был ни идеалистом, ни романтиком на наш манер», — писал Белинский Тургеневу.
Грановский, при первом знакомстве с Некрасовым, «поражен непонятным противоречием между мелким торгашем и глубоко чувствующим поэтом».
Кто-то заметил в нем — почти чичиковскую способность обходиться с людьми.
— «Наживет себе капиталец!» — предсказывал Белинский.
Да и все согласны, что он — «человек прожженый и отлично умеет устраивать свои делишки».
«Миллион — вот демон Некрасова. — писал Достоевский в надгробной статье. — Это был самый мрачный и унизительный бес… Демон гордости, жажды самообеспeчeния. Я думаю, этот демон присосался еще к сердцу ребенка… Демон осилил человека, и человек никуда не пошел».
Достоевский хочет быть великодушным , защитить Некрасова, или хоть кое-как проглотить его, но не можете — давится.
«Добивать убитых, обходить всесильных, презирать бессильных и идти осторожным шагом по битой-перебитой колее, — вот квинтэссенция его журнальной, а отчасти и поэтической деятельности». Это из газетного некролога, появившегося через три дня после похорон Некрасова.
В родной усадьбе его открыть кабак «Р а з д о л ь е, с распитием крепких напитков и на выносе». На колыбели — кабаке, а на могиле — осиновый кол. Такова благодарность России Некрасову.
Он и сам это предчувствовал:
Свой венец терновый приняла,
Не дрогнув, обесславленная Муза.
Поэт ненавистен, а человек еще ненавистнее. И причина ненависти к его поэзии именно здесь, в его человеческой личности.
Вор, плут, делец, Чичиков, а главное, вышел из грязи и любит грязь, — циник, развратник, картежник. Но, ведь, это все грехи личные, а ненависть общая, суд общий и общественный, — и даже не суд, а казнь, не казнь, а травля.
— «На меня устроена просто облава… затравить меня хотят!»
Все на одного, люди на человека, как звери на зверя, больного или раненого: до бить, доконать.
Но почему же он не защищается? Не потому ли, что совесть нечиста?
Когда все кричат: «на воре шапка горит!» — он хватается за шапку: ну, значит, вор.
— Иван Иванович, вы таскаете платки из карманов?
— Как вы смеете, милостивый государь!..
— Некрасов, вы таскаете платки из карманов.
— Эх, отец, что платки! Платков-то я, пожалуй, не таскаю, да кое-что похуже делаю…
— Ах, вор! Ах, негодяй!
«Кто из вас без греха, первый брось в него камень». Все бросают, потому что все без греха.
А он что? Ничего, молчит. И даже рад:
И рад я, если кто-нибудь
В меня с презреньем бросит камень.
Чему же рад? — Да. чему? Вот где тайна Некрасова и, кажется, вообще тайна русской совести.
Я за го глубоко презираю себя…
Все равно, за что, — таких признаний делать не следует. Уважай себя, если хочешь, чтоб другие тебя уважали; будь человеком порядочным. А если ты подлец, молчи, скрывай, или, по крайней мере «умей соблюдать и в самой подлости оттенок благородства». Слава Богу, это нынче все умeют; чтобы этого не уметь, надо быть дураком. А что Некрасове — умница, в этом и злейшие враги ему не откажут. Он ли не устраивал своих делишек? А вот главного дела — дела чести не устроил. Везде «потрафлял», а тут не потрафил. В самую нужную минуту не хватило Чичиковской ловкости. Все плутовал, обманывал, и вдруг взял, да и ляпнул правду, и еще какую: презирайте меня, бейте, я того стою, я сам себя презираю больше вашего.
Вообще у людей доброе наружу, а злое внутри. У Некрасова наоборот.
«В нем не было лицемерья. Этого в нем никогда не было. Напротив, в нем был скорее цинизм, чем притворство», — замечает Л. Толстой. Но какой же без притворства Чичиков? Чичиков на-выворот?
Кто-то сказал: «так называемые порядочные люди хуже воров и разбойников». И еще Кто-то: «мытари и блудницы вперед вас идут в Царствие Божие».
Некрасов чувствовал себя «мытарем», и, когда «порядочные люди», глядя на него, молились: «благодарю Тебя, Господи, что я не как сей мытарь», — он только бил себя в грудь и шептал:
Я за то глубоко презираю себя…
Однажды Тургенев писал Фету: «застываю и затягиваюсь пленкой, как горшок с топленым салом, выставленный на холоде».
Pyccкие «порядочные люди» — pycские обыватели. А ведь, пожалуй, русская обывательщина со всею своею добродетелью — не что иное, как застывающее сало? Мы всё едим и похваливаем. Некрасов тоже ел, но не хвалил, а называл сало салом, обыватель скую подлость — подлостью.
Он знает не хуже нашего, что стены лбом не пробьешь. Но нет у него нашего уменья «соблюдать и в самой подлости оттенок благородства». Его отличие от нас не в мере подлости, а в мере совести, в мере той казни, которой виновный сам себя казнить: мы казним себя, жалеючи; он — безжалостно. Вот почему не боится он врагов своих:
Что враги?..
Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу.
За какую же вину эта казнь?
За вину рабства, потому что рабство не только несчастье, но и вина.
Муку рабства, как муку совести, он чувствовал с тex пор, как начал помнить себя. Еще не сознавал ее, а уже чувствовал, когда ребенком слушал стон бурлаков на Волге и смотрел на этапы каторжных, проходивших под окнами родной усадьбы; когда в ногах отца его, исправника, валялся избитый мужик, весь в грязи и в крови; когда «кругом насилье ликовало», «кипел разврат волною грязной», а где-нибудь в углу, так что бы никто не видел, сын плакал, обнявшись с мученицей-матерью, и знал, что мучитель — отец.
Он вырос, и мука выросла.
Однажды увидел, как мужик бьет лошадь «по плачущим, кротким глазам». Не мерещились ли ему эти глаза, когда он думал о мученица-матери, о Мученице-Родине? Не оттого ли и загорелась в нем та с т р а с т ь к с т р а д а н ь ю, о которой говорит Достоевский: «это был человек, страстный к страданию»?
Сытые чувствуют муку рабства духовно; только голодные чувствуют ее кровно, плотски, физически. Так именно чувствовал ее Некрасов.
«Я был очень молод и очень беден; видел голодную смерть лицом к лицу», — вспоминает он о первых годах своего петербургского житья. Однажды согнали его с квартиры, и он остался один на улице без ничего, в плохом пальтишке, в холодную осеннюю ночь; побрел, куда глаза глядят, не сознавая, куда и зачем, про брался на Невский и сел там на скамеечку, какие выставляются у ресторанов для пocетителей… прозяб… уснул». Подобрали и приютили нищие.