Страница 20 из 90
Русская революция не долго продолжалась и окончилась трагически. Дорогой ценой купились эти дни опьянения и революционного разгула. Слишком скоро началась реакция не только в правительстве, что ещё полбеды, а и в самом обществе, в самих клетках народного организма, что уже настоящая беда. Были дни, когда многое можно было отвоевать, когда казалось, что почти что можно опередить Европу, а теперь с легкостью отнимаются даже полученные крохи, быстрыми шагами мы идем назад, теперь трудно достигнуть даже самого малого, самого несомненного и необходимого. Были сделаны чудовищные ошибки, погубившие дело русской свободы, но ошибки эти связаны не только с ложным сознанием, они лежат в глубине стихии, оскверненной нечистым духом. Революция потому потерпела такую неудачу, что в ней не оказалось органических созидательных сил. В русском обществе длинный ряд десятилетий нарастало болезненное отщепенство, разрыв с мистическими первоосновами народного организма, накапливались чувства отрицательные, вражда и раздор вдохновляли борцов, а не любовь, не творческая идея. Историческая власть совершила великие преступления, отдалась идолу империализма и служила инстинктам господских классов, за редкими исключениями была ненародна. Русское интеллигентное общество потеряло чувство русского гражданства, в отщепенстве видело свою честь и достоинство. Народ же остался и по сю пору загадкой.
Русский интел-
[90]
[91]
лигент почувствовал себя гражданином планеты Марс, а никак не России, он лишен консервативного чувства по отношению к русскому народному организму. В самом отсталом обществе привык этот интеллигент исповедовать самые крайние социалистические и анархические идеалы, совершенно отвлеченные, лишенные исторической плоти и крови. Обязательный разрыв с отцами, со всяким прошлым, с историей, стал нормой жизни русского интеллигента. И русская интеллигенция сделалась отщепенской не только по отношению к власти, в чем была её правда, но и по отношению к русской литературе, русской философской мысли, к народной вере, к национальному чувству, в чем была уже великая ложь. Много у нас писали и говорили на тему о разрыве между интеллигенцией и народом, но, рассматривая эту тему исключительно с социологической точки зрения, ничего нельзя в ней понять и решить; тема эта несоизмеримо глубже.
У нас столетием накапливалось отрицательное сознание, укреплялись идеи атеистические и нигилистические. Последние результаты европейского развития отражались в России в самой крайней, предельной форме. Уж если русский — социалист, то он не такой социалист, как на Западе, он социалист самый крайний, фанатический, социализм его вне времени и пространства, социализм его есть религия. Уж если русский — анархист, то самый предельный, бунтующий против первооснов бытия. Уж если русский — материалист, то материализм для него — богословие, если он атеист, то атеизм его — религиозен. Если — декадент, то распадается на составные части. Радикализм — наша национальная черта, черта эта породила много плохого, но она же может стать источником величайшего добра, черта эта предохраняет от мещанства.
Славянофилы чуяли беду, хотели органическими идеями остановить рост идей отрицательных и отщепенских, но оказались бессильны. Консерватизм славянофилов, с одной стороны, был романтическим, а с другой стороны, делал слишком много уступок официальной России в учении о власти и национальности и заключает в себе зачатки реакционного национализма и насильничества. Разрыв поколения 60–х годов с поколениемч
[91]
[92]
40–х годов знаменовал собою большой шаг вперёд в росте отщепенства и укрепления отрицательного сознания. Если в 40–е годы западники и славянофилы все ещё принадлежали к одной семье, представляли цвет русской культуры, то в 60–е годы начинается окончательный разрыв и раздор: западничество в радикальной своей части превращается в революционное отщепенство, в нигилизм, понижающий уровень культуры, а славянофильство постепенно вырождается в реакционерство чистой воды, в человеконенавистничество и национальное самодовольство. Восточная дикость чувствуется и там, и здесь. Раздор и вражда растут с каждым годом, теряется общий язык и всякая возможность взаимного понимания. Революционному отщепенству все люди другого, враждебного им круга представляются иной расой, низшей породой, относительно которой существует другая этика, чем та, которая действует в их кругу. Совершенно так же реакционному отщепенству все люди другого, враждебного им круга представляются иной расой, относительно которой все дозволено. Теряется не только сознание национального единства, но и сознание единства человеческого. Пропасти, которая все более и более разделяет две идеологии, революционную и реакционную, соответствует пропасть, которая отделяет общество от власти.
У Герцена было ещё чувство русского гражданства, инстинкт всенародности, у Чернышевского уже нет этого; Герцен был носителем высшей, утонченной культуры, Чернышевский уже носитель культуры низшей, культуры пониженных качеств. У Хомякова был всечеловеческий идеализм, сознание вселенских идей; у последующих реакционных националистов вселенские и общечеловеческие идеи исчезают и господствуют инстинкты и интересы, имеющие своим пределом черносотенные погромы. Идеалистический консерватизм и либерализм пытались поддержать у нас человеческое и национальное единство, отстаивать высшую культуру, но не обладали тем воодушевлением и энтузиазмом, который мог бы определить ход истории. Чичерин был носителем высшей культуры и сознания вселенского, но он был рационалист, лишенный огня, боялся всего нового и ничего не мог изменить в фатальном ходе русской жизни. Разрыв,
[92]
[93]
отщепенство, взаимное непонимание и ненависть росли. Власть и общество ненавидели друг друга. Успех имело все реакционное, с одной стороны, и все революционное — с другой. Интеллигенция была оторвана от народа, от жизни всенародной и жила жизнью кружковой, удушливой, принимая свои тесные комнаты за целые миры. Вместе с тем интеллигенция рвалась к народу, жаждала с ним соединиться, но соединялась лишь на почве народных инстинктов и интересов, а не народной души и заложенной в ней великой идеи. Интеллигенция стала поклоняться народу как идолу, а под народом понимала исключительно простонародье, крестьян и рабочих. Вместе с тем интеллигенция оторвалась от традиций мировой культуры, от мирового и национального развития веры, литературы, искусства, философии, науки. Величайшие результаты национального творчества ей оказались почти столь же чуждыми, как и историческая власть. Великих русских писателей она не считает своими, а имеет каких‑то своих кружковых писателей. С мировым знанием наша интеллигенция тоже мало имеет общего. Народническая интеллигенция в 70–е годы стала даже утверждать, что не нужно учиться и читать книги, так как это грех перед народом, и эта закваска осталась у них и до сих пор. А из «научности» создали себе кумира, научному познанию поклонились как идолу.
Власть и реакционная часть общества преследовала интеллигенцию с безграничной жестокостью, загнала в подполье, укрепила чувство отщепенства и сознание своей оторванности от единой нации.
Болезнь России глубже всех писателей русских понял Достоевский, хотя не всегда верные предписывал средства лечения. В «Бесах», наименее оцененном и понятом из романов Достоевского, он с пророческим даром постиг религиозную драму русской интеллигенции и пределы революционной стихии. Достоевский гениальным чутьем почуял бесноватость, одержимость революционной интеллигенции, и то, о чем он писал в «Бесах», в своё время мало соответствовало действительности, но оправдалось через много лет, когда разразилась русская революция Недостаточно только понял Достоевский, чтореволюционное беснование есть лишь обратная сторона беснования реакционного, что в реакционности нашей сказался
[93]
[94]
тот же тяжкий недуг, что и в революционности. Стихия революции обнаруживает крайние пределы, стихия реакции лишь укрепляет эти крайние пределы. И приходится задуматься над тем, не суждено ли России испытать ужас самого крайнего зла. Хроническая болезнь русского национального развития, в котором все усиливался разрыв всех частей народного организма, сказалась на ходе русской революции, привела ко всем её неудачам.