Данте

Ты сделала меня, раба, свободным...

Освободи же до конца...

Чтоб дух, от смертной плоти разрешенный,

К тебе вознесся, —

молится Данте[9].

«Величайший дар Божий людям – свобода», – скажет он и в «Монархии»[10].

Из всех даров, какими одарил

Творец свои созданья, величайший

И драгоценнейший, – свобода воли,

Которая всем существам разумным,

И только им одним, была дана, —

скажет он и в «Комедии»[11].

Самое свободное и освобождающее в мире, потому что самое легкое и закон мирового тяготения наиболее побеждающее, – Дух. Вот почему первое слово Сына, обращенное к людям, слово о Духе Освободителе:

Дух... послал Меня... проповедовать пленным освобождение... отпустить измученных (рабов) на свободу (Лк. 4, 18).

Вот почему, по Иоахимову «Вечному Евангелию», в Первом Завете Отца – закон; во Втором Завете Сына – любовь, а в Третьем Завете Духа – свобода[12].

Бог есть Отец: таков второй, позднейший, религиозный опыт человечества, а первый, изначальный: Бог есть Мать. Прежде, чем Богу сказать и услышать от Него: «Отец», – люди сказали Ему и от Него услышали: «Мать».

Как утешает кого-либо Мать... так утешу Я вас (Ис. 66, 13).

Это было в начале и, может быть, будет в конце. Будет Утешителем Дух, в явлении Духа-Матери. Бога Отца люди помнят, а Бога Мать забыли и тщетно стараются вспомнить в поклонении земной Матери Сына, Деве Марии. Данте первый вспомнил Мать. Лучше, чем кто-либо, мог бы он понять это «незаписанное» в Евангелии слово Господне, Аграфон:

Матерь Моя – Дух Святой.

Mater mea, Spiritus Sanctus.

Ile muter mou to agion pneuma[13].

Религиозный путь Данте – путь всего человечества: от Матери к Сыну в прошлом, а в будущем обратно – от Сына к Матери.

Antiquam exquirite Matrem,

Матери древней ищите, —

этот ветхий и новый, вечный завет Виргилия и всего дохристианского человечества исполнил Данте.

Две любви к Беатриче соединяются в сердце его, – та, которою жених любит невесту, и та, которою сын любит мать.

...Я обратился к той,

Которая вела меня... и так,

Как матерь к сыну, бледному от страха,

Спешит, она ко мне на помощь поспешила[14].

Это в середине пути; это и в начале:

...От жалости ко мне она вздохнула

И на меня взглянула молча так,

Как смотрит мать на бредящего сына[15].

В тайне божественного материнства соединяется для Данте Беатриче с Пресвятою Девою Марией:

Дал ей Всевышний воссесть

В небе Смиренья, там, где Мария[16].

Это в первом видении Рая, около 1292 года, вскоре по смерти Беатриче, и через двадцать восемь лет, около 1320 года, в последнем видении, – то же. Солнечно-желтым сердцем, «Вечная Роза», Rosa Candida, Rosa sempiter na[17], цветет под солнцем вечной Весны, в Огненном небе, Эмпирее, Сонмы Блаженных, неисчислимые, образуют ее лепестки. В первом, высшем круге их, – Дева Мария; у ног Ее – Ева, «древняя Матерь», Mater antiqua; эта «род человеческий ранила, – та исцелила». А в третьем круге, у Евиных ног, – Беатриче[18]. Но в этих трех Одна – Матерь-Дух. Если этого Данте еще не знает наяву, то «уже видит, как бы во сне», quasi come sognando, gia vedea[19].

Теми же почти словами, какими Ангел Благовещения говорит Деве Марии:

Дух Святой найдет на тебя, и сила Всевышнего осенит тебя (Лк. 1, 35), —

Данте говорит о Беатриче:

Сила Божия нисходит на нее... Дух Небесный...

...Вот для чего создана была она от вечности[20].

Теми же почти словами говорит Данте о ней, какими Символ Веры говорит о Христе:

Ради нашего спасения сошла Она на землю[21].

Смертную женщину, никому, в те дни, еще не известную девушку, Биче Портинари, возносит он выше всех святых, – может быть, выше самой Девы Марии[22]. Это «ересь» и «кощунство», если нет «Третьего Царства Духа», а если оно есть, то это новый, в христианстве небывалый, религиозный опыт, уже по ту сторону христианства, – не во Втором Завете, а в Третьем.

О, тихий Свет Христов, вознесся Ты на небо,

Чтоб слабых глаз моих не ослепить.

И в тот цветок, на небе пламеневший,

Единственный, чье сладостное имя

Я призываю вечером и утром, —

Я погрузил всю душу...

И между тем, как та Звезда живая

Все затмевала так же здесь, на небе,

Как некогда затмила на земле, —

Сошедший с неба, огненный венец

Обвил ее, вращаясь в чудном блеске,

И музыка тишайшая земли...

И для души сладчайшая, громами,

Что раздирают начетверо тучу,

Казалось бы пред тою тихой песнью,

Что славила Божественный Сапфир,

В чьей синеве еще синее небо.

И так звучала песнь Святого Духа:

«Я – вечная Любовь, венец блаженства,

Которым дышит девственное чрево,

Обитель Сына Божья на земле».

И повторяли все Огни: «Мария!»

И вознеслась на небо Матерь к Сыну.

И, как дитя, напившись молока,

У груди матери, к ней простирает руки,

Так все они простерлись к Ней с любовью...

И хором пели все: Regina coeli, —

Так сладостно, что не забуду ввек[23].

Может быть, Беатриче, ушедшая в Белую Розу, снова выходит к Данте Девой Марией, так же, как Мария, ушедшая к Сыну, выйдет снова Матерью-Духом. Как бы две «Дамы Щита», Donne di Schermo: Беатриче скрывает от Данте Деву Марию, а Дева Мария скрывает от него Духа-Мать.

Ближе всех святых к Данте – Бернард Клервосский (1090—1153), потому что больше всех любит Землю Мать, так же как Матерь Небесную.

Я – Девы Марии верный служитель[24].

Кажется иногда, что над ними обоими, святым Бернардом и грешным Данте, совершилось нежнейшее чудо любви – «кормление молоком» Богоматери, lactatio. В 1111 году, когда юный Бернард молился ночью в пустыне Сэн-Ворльской (Saint-Vorle), в часовне Девы Марии, перед Ее изваянием, и произнес слова:

Матерью тебя яви,

Monstra te esse matrem, —

изваяние вдруг ожило, и Царица Небесная сжала один из пречистых сосцов своих так, что брызнувшие из него капли молока упали в полураскрытые от восхищения уста Бернардо[25].

О clemens, о pia,

О dulds Virgo Maria, —

эта сладчайшая песнь могла родиться только на этих устах, вкусивших божественной сладости того молока, которым был вскормлен Младенец Христос. Горькою полынью кажется Ангелам, по сравнению с нею, и мед райских цветов. Только на тех же устах могла родиться и эта молитва святого Бернарда за грешного Данте:

О, Дева Мать, дочь Сына своего,

Всей твари высшая в своем смиреньи...

Услышь мою молитву! Горячее

Я не молился никогда

И за себя, чем за него молюсь...

Спаси его, помилуй... Видишь, сколько

К Тебе Блаженных простирает руки,

Со мной и с Беатриче, за него![26]

Так же, как первый, подземный вождь Данте, Виргилий, исчезает, только что появляется на пороге Земного Рая вождь его, второй, небесный, – Беатриче, – исчезает и она, только что св. Бернард появляется на пороге Света Неизреченного – молнии Трех.

...Я обернулся к ней, горя желаньем

Спросить о том, чего не мог постигнуть...

Но в светлых ризах я увидел старца.

С отеческою благостью лицо

Он обратил ко мне,

И я воскликнул: «Где же Беатриче?»

И он в ответ: «Она меня послала

Желание твое исполнить до конца.

И если взглянешь ты на третий круг

В Небесной Розе, то на троне славы

Ее увидишь там»... Глаза я поднял

И увидал ее в сиянье вечном...

Так и морское дно не отстоит

От тех высот, где молнии родятся,

Как было далеко ее лицо.

Но все же видел я его так ясно,

Как будто не был от него ничем

Я отделен. И к ней я обратился

С молитвою... И молча на меня

С далекою улыбкой оглянувшись

В последний раз, – она вернулась снова

К Источнику Предвечному любви[27].

В эту минуту Данте не отделен от Беатриче уже ничем: тело ее так же, как тело Пресвятой Девы Марии, есть огненное, всего его объемлющее и проникающее дыхание Духа-Матери. Он – в Ней; Она – в нем. То, чего он хотел и не мог достигнуть на земле, – тайны брачной любви: «будут два одною плотью», – здесь, на небе, исполнилось.

Вся «Божественная комедия», так же как вся человеческая трагедия Данте – любовь его к Беатриче, есть не что иное, как совершаемое над ним чудо Пресвятой Девы Марии[], а через Нее, может быть, и чудо Духа-Матери.

XIV

ТРИ

Истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я ушел; ибо если Я не уйду, Утешитель не придет к вам, а если уйду... то пошлю Его к вам.

Это предсмертное слово Христа к ученикам, вспоминаемое райской Сибиллой, Беатриче, в видении о грядущих судьбах Церкви[1], исполнится и на судьбах Данте: Лика Христова не видит он в Первом пришествии, – только во Втором увидит; Сына в Нем самом не видит, – увидит только в Духе.