Данте

От благодати к благодати,

На будущее искупленье наше;

И он уже в него поверил так,

Что не терпел языческого смрада

И обличал порочный род людской[21].

Спасся праведный, почти святой, язычник Рифей, а не менее святой Виргилий погиб:

Я небо потерял за то, что во Христа

Не верил; нет иной вины за мной[22].

Это могли бы сказать с Виргилием все погибшие невинные, в дохристианском человечестве, потому что не верить во Христа, еще не пришедшего, – какая же это вина?

Как много есть желающих бесплодно, —

Таких, кто мог бы утолить желанье,

Но мучиться им будет вечно!

Я мудрого Платона разумею,

И Аристотеля, и множество других, —

так он (Виргилий) сказал, —

...и, вдруг челом поникнув,

Умолк, в смущении[23].

А когда опять заговорит, то скажет:

...праведным судом

Я обречен на вечное изгнанье[24].

Изгнан, вместе с некрещеными младенцами, в жалкий, детский ад, где слышатся «не громкие вопли, а только тихие вздохи» неутолимой тоски[25]. Если разум Данте соглашается и с этим «праведным судом», то сердце его с ним согласиться не может, но опять молчит, не спрашивает: «За что?», а только тихо плачет, как один из тех некрещеных младенцев в аду.

Праведность всего дохристианского человечества олицетворяется для Данте в «мудром учителе», «сладчайшем отце» его, Виргилии, в ту минуту, когда говорит ему поэт Стаций, обращенный им в христианство язычник:

Ты был тому подобен, кто светильник

Несет во мраке позади себя,

Светя, в ночи другим, но не себе, —

Когда предрек: «Век новый наступает,

Свет правды скоро воцарится в мире,

Божественный нисходит с неба Отпрыск...

Я обращен тобою ко Христу[26].

В эту минуту Виргилий для Данте – его же собственная, языческая тень: так же несет и он «светильник во мраке, позади себя, путь освещая другим, но не себе; и так же осужден, если не в том мире, то в этом, на „вечное изгнанье“.

Только что появляется в земном раю Чистилища небесный вождь Данте, Беатриче, – вождь его земной и подземный, Виргилий, исчезает перед нею, как ночная тень перед солнцем. Пристально глядя на Беатриче, Данте не замечает сразу этого исчезновения и обращается к Виргилию, «с таким же доверием, с каким дитя, в испуге или в печали, к матери бежит».

Но не было Виргилия со мной,

Ушел отец сладчайший мой, Виргилий,

Кому мое спасенье поручила

Владычица моя. И все, что видел

Я здесь, в земном раю, не помешало

Слезам облить мои сухие щеки...

И потемнеть от них лицу[27].

С этими-то слезами, может быть, и отвращает он грешные очи от Христа, или Тот отвращает от него «святые очи». Данте, который «видит все», – только не это – Лик Христа – вдруг слепнет: не может или не хочет заглянуть Ему прямо в лицо. Так же, как у тех двух учеников, на пути в Эммаус, глаза у него «удержаны» (Лк. 24, 16).

Я был, как тот, кто хочет вспомнить

Забытое виденье, и не может[28].

С огненного неба, Эмпирея, нисходит Христос в восьмое небо Неподвижных Звезд.

И мне сказала Беатриче: «Вот Христа

Над миром торжествующее войско»...

...И я увидел тысячи лампад;

Все были Солнцем зажжены одним,

Как все земные звезды – нашим солнцем.

И сквозь его живое пламя Лик

Просвечивал таким могучим светом,

Что вынести его не мог мой взор...

Чтобы не видеть этого Солнца – Лика Христова, Данте отвращает от него глаза и смотрит в лицо Беатриче.

«Зачем ты так влюблен в мое лицо,

Что и смотреть не хочешь на прекрасный,

В лучах Христа цветущий, Божий сад...

Где Роза, в ней же Слово стало плотью,

Где Лилия, чье сладкое дыханье

Ведет нас всех по верному пути?»

Так мне сказала Беатриче, и, покорный

Ее веленью, попытался вновь

Я разомкнуть мои слепые вежды.

Но точно так, как на земле, бывало,

Под солнечным лучом, прорвавшим тучу,

Цветущий луг я видел, в блеске солнца,

А сам покрыт был тенью, – так и здесь

Увидел я бесчисленные сонмы

Молниеносных лиц, но озарившей

Их молнии не видел...

О, Тихий Свет Христов, вознесся Ты на небо,

Чтоб слабых глаз моих не ослепить[29].

Так, в этом мнимом видении Христа обнаруживается действительная невидимость Его для Данте. Вечно для него памятное видение – Беатриче, а Христос – «видение забытое», visione oblito. Солнцем Беатриче – ее улыбкой – затмевается для него «Солнце Христа». Ближе ему, нужнее, действительнее Христа – Беатриче[30]. Данте не знает и не видит Христа, или меньше знает и видит Его, чем Беатриче, потому что меньше любит Его, чем ее, или меньше помнит свою любовь к Нему, чем к ней. Вместо Него – Она. Данте видит Его только в ней.

Взгляни ж теперь на этот лик (Марии),

Подобнейший Христову Лику:

Ты в нем одном Христа увидеть можешь[31].

Лик Беатриче, земной девушки в прошлом, – Небесной Девы, Марии в настоящем, – Матери-Духа в будущем: Лик Единой в Трех. Это и значит: Данте может увидеть Его, Сына, только в Ней – в Матери.

XIII

ДАНТЕ И ОНА

Выше сфер высочайших

возносится вздох сердца моего;

новая мысль, которую Любовь

внушила сердцу, плача,

влечет его к себе[1].

Этот религиозный опыт Данте повторится и в опыте Гёте:

Вечная женственность

Влечет нас к себе.

«Снизу вверх влечет», pur su lo tira, у Данте; «влечет нас к себе», zieht uns hinan, у Гёте.

«Новую мысль» о чуде любви, побеждающем закон тяготения, Данте записал, вероятно, в 1292 году, вскоре по смерти Беатриче; но чудо это началось еще раньше, в 1274 году, при первой встрече девятилетнего мальчика, Данте, с восьмилетней девочкой, Биче[2].

...Я вела его

Очарованьем детских глаз моих[3].

Это началось в детстве и продолжалось всю жизнь.

С тех юных дней, как я ее увидел

Впервые на земле, – ей песнь моя...

Не прекращалась никогда[4].

Не прекращалось и то чудо любви, которое святые называют «подыманием тела», levitatio.

...Правящая небом, Любовь...

Меня подняла[5].

Так же несомненно осязательно, физически, как силу земного тяготения, влекущего вниз, чувствует Данте, не только в душе своей, но и в теле, силу притяжения обратного, влекущего вверх. Сила эта исходит из глаз Беатриче:

...к солнечной Горе (Очищения)

Я поднят был прекрасными очами[6].

Взор ее, живой и умершей-бессмертной, – тот Архимедов рычаг для него, которым подымаются и возносятся все земные тяжести к небу.

Стоя на вершине горы Чистилища, где находится рай земной и откуда начинается путь в рай небесный, Беатриче смотрит на полуденное солнце в зените так прямо и пристально, «как никогда и орел на него не смотрел», а Данте смотрит на нее так же пристально и прямо, «в ее глаза вперив свой взор». И чудо совершается: вместе с нею возносится и он «выше сфер высочайших», но так плавно-тихо, что этого не чувствует и только по бесконечно растущему свету, —

...Как будто Всемогущий

На небе солнце новое зажег, —

и по тому, что весь воздух вокруг него ослепительно сверкает, «как только что вынутое из огня, кипящее железо», – он догадывается, что с ним происходит что-то необычайное; но что именно, понимает только тогда, когда Беатриче ему говорит:

Знай, ты теперь уже не на земле,

Как думаешь, но молнии так быстро

Не падают, как ты летишь туда,

Где молнии родятся[7].

Так рабство всех рабств, закон тяготения, преодолевается чудом свободы – полета. При восхождении по чистилищной лестнице, —

Так прибавлялося желание к желанью

Быть наверху, что, с каждым шагом,

Я чувствовал, что у меня растут

Невидимые крылья для полета[8].

Внешним крыльям, механическим, Леонардовым, и нашим, противоположны эти внутренние, живые крылья Данте: те – чужие, эти – свои; человек остается на тех таким же бескрылым и в небе, каким был на земле; только для того летит, чтобы упасть – умереть, или опуститься и жить, ползая по земле, как червь. Но никогда не упадет и не опустится тот, кто летит на этих внутренних крыльях, живых.

Взят человек от земли – родился, и отойдет в землю – умрет; это значит: притяжение земли есть притяжение смерти, а победа над ним – победа над смертью, вечная жизнь – вечный полет.

Первый человек в раю был бессмертен, потому что свободен от закона тяготения: мог летать, как птица или Ангел, а если не летал, то, может быть, потому, что не успел за слишком короткий, хотя и вечный, миг Рая (Талмуд). Сила земного тяготения начинает действовать в душе и в теле человека, вместе с грехопадением: пал Адам – согрешил, и вышел из Рая, отяжелел – умер.

Глубочайший смысл всей человеческой трагедии Данте – любви его к Беатриче, так же, как всей «Божественной комедии», – возвращение изгнанного человека и человечества в Рай: «Цель всего моего творения и всех его частей – вывести человека из состояния несчастного (Ада) и привести его к состоянию блаженному» (Раю); преодолеть в душе и в теле человека силу земного тяготения, влекущего вниз, силой тяготения обратного, влекущего вверх; победить порабощающий закон механики, необходимости, чудом свободы – полета. Дело Беатриче, дело любви, земное и небесное, – освобождение Данте, человека и человечества.