Страница 88 из 91
И наконец - когда скверный помысел, перейдя в слова, не остается во внутреннем употреблении, а путем слов передается другим, внушается другим, учит и соблазняет других. Ответственность за такой грех - это не только ответственность за себя, но и за тех, кого соблазняешь, и она ужасна. Ты учишь других, что скверное - это можно, это норма. И к этому греху, мне кажется, имеет прямое отношение таинственная и повергающая в трепет фраза Евангелия:
"Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему, если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем" (Мф.12,31-32).
В нынешнем понимании свобода слова - это возможность и дозволительность переводить в слова скверные помыслы.
* * *
Это не дурная книга, это дурной поступок. Вспомнив небезызвестную формулу, нужно, в интересах справедливости, сказать, что совсем уж "дурной книгой" номер "Литературного обозрения" не назовешь - если читать примерно с середины. Тут немало любопытного, а главное - чрезвычайно поучительного: фрагментарно представленный, но в общем довольно связный коллективный обзор наиболее острых поворотов "эротической темы" в русской литературе - специфический срез процесса падения в ней того, что способно и готово было пасть,- в сопровождении анализов (порой тонких и глубоких) предпосылок этой прискорбной готовности.
Мрачная, надо сказать, картина. От мазохистского состязания (Кто хуже? Я хуже!) Белинского с Бакуниным в выговаривании наделанных сексуальных пакостей (извращенный атеистический суррогат удовлетворения священной и естественной потребности человека в исповеди) до подмены идеала христианской любви деревянным муляжем "любви-товарищества" (в сочетании с "инстинктом воспроизводства") и прочих, не менее фантасмагорических извращений советской эпохи; от жалко- и грязно-ханжеских отношений революционных демократов с проститутками (отношений, увязываемых с революционной идеологией, построенной на необходимости "исправления замысла Творца") до брюсовского и иных "мистического" разврата, дух которого реял над "серебряным веком", когда оппозиция "доступное - запретное" изничтожалась некоторыми "бледными со взором горящим" уже с каким-то религиозным экстазом и когда была окончательно раскупорена бутылка и выпущен джинн духовного растления, что помог погубить страну.
Одно из светлых пятен этой картины - Хармс, у которого в "поздний" его период самодовлеющая эротика (с "запретными" словами) оттесняется, и не почему-либо, а "ради постижения Бога, единственно способного даровать человеку бессмертие, являющееся смыслом его жизни"...
В целом вся эта история, прослеженная в статьях В.Сажина, Т.Печерской, Н.Богомолова, Р.Щербакова, О.Матич, М.Золотоносова и других (обидно мне только за моего однокашника, выдающегося ученого, блестящего филолога М.Гаспарова, у которого, кстати, и тема другая,- уж так неловко, так непрезентабельно выглядит он, подстраивая свою рафинированную в подлинном смысле, ученую речь в тон непристойности Марциала и похабщине близко соседящей "барковианы", со стеснительной фривольностью выписывая матерную фразу латинскими буквами и при этом еще уверяя, что "так будет интереснее"),- так вот, в целом вся эта история есть именно и поистине история расхристианивания культуры, показанная на специфическом материале. Помимо прочего, она словно бы нарочно иллюстрирует совершенно справедливую фразу одной из статей: "Идеям, претендующим на позитивность и созидательность, сквернословие едва ли органично..." До смешного удивительно, что вся статья находится в кричащем противоречии с этой фразой и, кажется, выстроена так, чтобы всячески утвердить "созидательный" смысл сквернословия.
Такая путаница характерна вообще для всего замысла этого номера, и говорит она опять же о нашей темноте и неспособности задуматься над серьезным вопросом. Ведь прочти создатели номера внимательно и загодя материалы, составившие затем его вторую половину, задумайся они над ними всерьез - и, может быть, замысел в чем-то изменился бы, и охладела бы культуртрегерская страсть к стиранию границ между "запретным" и "принятым". И их редакционное предуведомление получилось бы пусть и не таким щеголеватым, но зато более неглупым. А то ведь вот что выходит:
"Предавая их (тексты, которые, как тут же говорится, "и создавались в расчете на запрет".- В.Н.) печати, мы сознаем, что до некоторой степени подрываем их репутацию. Но вряд ли подрываем сами основы жанра, ибо как только данная потаенная словесность теряет ореол запретности и вводится в обычай, в качестве "оскорбительных" начинают действовать ее другие пласты, роль неприличных начинают играть новые темы..."
Выше я уже писал, что весьма трогательна эта забота об оскорбительности и неприличии. Только очень уж высок уровень абстрактного мышления: какие "другие пласты", какие "новые темы"? Моей фантазии тут не хватает. Знают да стесняются, что ли? Может быть, место оскверняемых святынь материнства, любви, брака займут какие-то "новые" святыни - например, свободы и демократии, а основой новой неприличной лексики станут понятия "закона" или, скажем, "правового государства"? Или просто так, наобум Лазаря сказанули, чтобы поглубокомысленнее и потеоретичнее?
И ведь вряд ли подозревают, что на самом деле сказанули.
Ведь любая ругань по определению есть (или имеет в виду) отрицание какой-нибудь заповеди. Матерная ругань и матерное слово декларируют, ближайшим образом, отрицание заповеди "не прелюбодействуй", тем самым утверждение "заповеди" противоположной: "прелюбодействуй". Так что же: если поругание седьмой заповеди при вашем содействии потеряет "ореол запретности", то какие ценности видятся вам в качестве "других пластов" "оскорбительного"? Отрицание каких заповедей, насмешка над которыми из них послужит "новой темой" обновленной неприличной лексики? "Не укради"? "Не лжесвидетельствуй"? Или "Не убий"? (Кстати, функцию, сходную с функцией порнографии, уже и так выполняет показ насилия и убийства.) Может получиться очень живописно и одновременно специфически отразит - наконец-то - уже провозглашенные в свое время "новые" заповеди, от:
Свобода, свобода, Эх, эх, без креста!
(А. Блок)
вплоть до:
Но если он (век.- В.Н.) скажет:
"Солги",- солги.
Но если он скажет: "Убей",- убей.
(Э.Багрицкий)
Господи, до чего же все в жизни связано. "Ибо Тот же, Кто сказал: "не прелюбодействуй", сказал и: "не убей" (Иак.2,11).
* * *
Ну вот, получается, что злосчастный этот "Литобоз" чуть ли не главный виновник катастрофы, происходящей (производимой) в культуре. Да не хотел я этого. Просто так называемая "эротическая" тема оказалась тут, как это сейчас говорят, репрезентативна.
Не так давно в одном собрании студент МГУ задал мне вопрос: чем же плохо "сексуальное просвещение" детей и молодежи гласно, в печати? Разве лучше, если дети будут узнавать "про это" в подворотнях?
Да, ответил я, в подворотнях плохо и чревато неприятностями; и все равно - лучше уж в подворотнях, чем гласно и в печати.
Я не стал тогда пространно объяснять ему, что "в подворотнях" дети знают, что учатся греху; "в печати" их учат, что никакого греха не существует, есть только технология и гигиена, причем никакие благоразумные оговорки тут не помогают, остаются лишь гигиена и технология. Я не стал пространно объяснять, почему на теме полового акта с незапамятных времен - покров тайны, на ней лежит печать греха, и покров этот, и печать эта - священного происхождения. Грех - не в самом половом акте (ибо Господь, сотворив мужчину и женщину, сказал им: "плодитесь и размножайтесь",- Быт.1,28); грехопадение было в том, что люди познали добро и зло не с Божьего благословения, а с помощью сатаны. Нигде добро и зло не соседствуют так опасно, как в плотском влечении, вот почему Адам и Ева, познав добро и зло, тотчас устыдились своей наготы: это их души устыдились нарушения Божьей воли, через которое вошли в мир грех, зло и смерть.
И пока люди продолжают жить по законам зла и смерти - печать греха будет лежать на отношениях полов; и делать вид, что грехопадения не было, что мы с вами бесконечно хороши и продолжаем жить в раю, где нет ни греха, ни зла, ни смерти, - значит бесстыдно и глупо лгать. На самом деле мы построили мир зла, и потому печать греха остается, и дети должны это узнавать. Пусть в подворотнях узнают; и только собственная жизнь и собственная личная и истинная любовь (иногда - с помощью истинной культуры) могут просветить детей.
Такого монолога я мальчику не сказал, ограничился несколькими фразами. Но он, выслушав, воодушевленно закивал головой, порозовел и сказал: "Большое вам спасибо!" Он, наверное, и без меня поймет, что ни жизнь, ни культура не могут оставаться самими собой, не деструктурироваться, если устраняются те границы между "можно" и "нельзя", которые суть балки, столбы и стропила жизненной (и культурной) структуры. И никакие соображения "прогресса", "удобства" или, скажем, "терпимости", или чего угодно не могут оправдать устранения этих границ.