Страница 87 из 91
* * *
"...Это - форма нашего бунта. Это вечный русский бунт, социально-эстетический протест..." - марксистско-ленински утверждает редакционное вступление к номеру журнала, объясняя природу сквернословия. Да не протест это никакой (это нас, "мыслящих людей", хлебом не корми, дай только опротестовать что-нибудь, обличить или низвергнуть, иначе места себе не находим, на том и держимся, и все на свете по той же колодке моделируем); никакой это не протест, а экспансия мировоззренческого разврата в религиозное сознание. Вхождение сквернословия в повседневную жизнь Руси - только бытовой шлейф этого разврата. Материалистический позитивизм - релятивизм - цинизм - сквернословие. Выталкиваемая из обыденного сознания религиозность сопротивлялась; она не выталкивалась, она цеплялась, она оставалась - но в опрокинутом виде. Так было во множестве сфер, в итоге идеал соборности со временем опрокинулся в "социалистический идеал", Царство Небесное - в коммунизм; все узурпировалось (в переводе с латыни - потреблялось), извращалось, опрокидывалось; сама же религиозность, отчаянно сопротивляясь потреблению (истреблению), опрокидывалась в... во что может опрокидываться религиозная серьезность?.. Правильно: в карнавальность, говоря респектабельно; а в нашем случае - в кощунство, в черное юродство, жуткое, как гримаса боли, предвещающая возможность духовной катастрофы.
И вот уже русский человек, шагу в быту не делавший без "Господи, помилуй" да "Господи, благослови", чем дальше тем чаще заменял эти слова совсем другими... Это в быту. А Иван Барков, законное дитя Петровской эпохи, закладывает и своего рода "культурный" фундамент - прежде всего самою целеустремленностью своей литературной работы, вводившей устное (фольклорное в том числе) грязное слово в письменный (пока еще не печатный) обиход - тем самым ослабляя и удлиняя цепь, на которой сидит сатана.
Дальнейшие поползновения "стереть грань" между "доступным" и "запретным" словом отражали дальнейшую экспансию вируса безверия (сначала религиозного, а ныне - и социального), процесс выколупывания совсем нового сознания - возможно более безрелигиозного и безверного. Синхронно с этим процессом черное, подлое слово-и перед революцией, и особенно после нее и благодаря ей, и особенно нагло с конца 60-х годов, и уж совсем оголтело в 70-е и 80-е годы - входило "в обычай" ни во что уже не верующих людей, вползало из заведомо подлых пределов в "приличную" речь и завоевывало, оккупировало ее, звуча тоскливым скрежетом в среде "простого народа" и утонченно-циничной жеребятиной в умных разговорах интеллигенции. А теперь вот ее же устами, в условиях разрешенной свободы и при посредстве орудий культуры, взыскует и обоснования - теоретического, идейного, культурного, требуя тем самым "художественно" ознаменовать, "культурно" оправдать, закрепить и торжествовать расхристианивание нации.
* * *
Попался в руки журнал "Странник", номер 1 (3) за нынешний год. И вот:
"Пушкин... Какое русское ухо не навострится при звуке этого священного имени?
Нет такого уха.
Гоголь... Какой русский глаз не блеснет от этого магического слова?
Нет такого глаза.
Достоевский... Какая русская душа не задохнется от одного только воспоминания о нем?
Нет такой души.
Толстой... Какое русское сердце не забьется ускоренно при встрече с графом?
Нет такого сердца.
Чаадаев... Какая русская бровь не поползет вверх, услыша его пленительную речь?
Нет такой брови.
Державин... Какая русская грудь не закричит от гордости при звоне этого хрустального сосуда?
Нет такой груди.
Чехов... Какой русский лоб не затоскует, не съежится при свисте этой сокровенной флейты?
(Это я еще сокращаю, там длиннее и все так же талантливо и остроумно. - В.Н.)
Великая русская литература... Какой русский х... (в журнале, натурально, полностью.- В.Н.) не встанет со своего места под музыку этого национального гимна?
Есть один такой х... Мы встанем, а он не встанет. Мы все встанем, кроме него. Одинокий, жалкий, занедуживший х...ко. Но если его приласкать, если по-человечески к нему отнестись, он тоже встанет". Вот. Это все.
И это, конечно, Виктор Ерофеев, мэтр андерграунда, красно солнышко постмодернизма, Георгий победоносец, поразивший змия "советской литературы" и теперь разделывающийся с русской. Гордость нашей свободной словесности. Писатель.
Он, по-видимому, и сам уверен, что создал нечто... ну, хотя бы неординарное, во всяком случае достойное внимания публики - просвещенной, конечно. Последние два "ударных" абзаца представляются ему настолько безусловно остроумными и талантливыми, что все остальное, предваряющее этот интеллектуальный подарок, он пишет - не стесняясь, демонстративно - левой ногой. И все равно рукоплещи, толпа: кто еще скажет так?
Предположить иное - то есть что все это от начала до конца накропано с некоторым творческим тщанием, старательно, с той, пусть минимальной, мерой авторской ответственности за свой труд, за свое слово, которая бывает присуща иногда даже явному графоману,- одним словом, предположить, что все это написано правой ногой, мне даже как-то жутковато. В любой ситуации хочется надеяться на лучшее.
Жили, жили - угнетенные, обиженные, униженные и оскорбленные, с кляпом во рту - и все это время, надо полагать, должны были вынашивать в оскорбленных своих душах что-то светлое и благородное, высокое и прекрасное, ненавистное и страшное для мастеров "душить прекрасные порывы". И вот сбылись мечты, кляп выплюнут - и что же повалило из отверзшихся уст? Что ни слово, то жаба или змея. Неужели ничего другого за душой и не было, "мастера культуры"? Где же ваша собственная свобода, внутренняя свобода, "тайная", как называли ее Пушкин и Блок? Неужто в пределах штанов?
Тоталитарная система была нашей благодетельницей. Все грехи и недостатки можно было списать на нее, нас самих из-за нее не было видно: сплошное "угнетение". А свобода - вещь страшная, безжалостная вещь. Она раздевает нас - и оставляет у всех на виду, какие есть, голенькими. И выходит - один срам.
И ведь все это, явно или тайно, чувствуют и знают. Человек вообще все самое глубокое чувствует и знает, только истолковываем мы это знание каждый на своем уровне. Кому стыдно своего срама, а кто трепещет от наслаждения, оказавшись без штанов; как там у Достоевского: "Заголимся и обнажимся!" Идет срамная "культура" - и она не выносит соседства настоящей культуры, стремится, мародерски ее обобрав, да еще огадив, уравнять с собою, а еще лучше - осмеять и тем самым поставить ниже себя. Опять свобода раба: свобода напакостить на рояль или выкинуть его из окна, страстное желание стереть грань между высоким и подлым.
Эти утописты надеются "переучить" русскую литературу, научить ее ничему не учить, а быть игрой, как это принято в цивилизованных странах. И чтобы и в нее можно было играть (к чему призывает А.Синявский в предисловии к книжке Вайля и Гениса, снабженной, кстати, подобострастной аннотацией от имени самого Министерства образования РСФСР). Их вообще раздражает, что литература чему-то может учить.
Ну, хорошо, Сергий Радонежский не "учился" у Рублева, а сам внушил Рублеву "Троицу", Серафиму Саровскому ни Пушкин, ни Гоголь не были нужны, в поучениях светской культуры он не нуждался, ему являлась Божья Матерь... А вы-то кто такие?
* * *
"Мелочная и ложная теория, утвержденная старинными риторами, будто бы польза есть условие и цель изящной словесности, сама собою уничтожилась. Почувствовали, что цель художества есть идеал,а не нравоучение. Но писатели французские поняли одну только половину истины неоспоримой и положили, что и нравственное безобразие может быть целью поэзии, то есть идеалом! Прежние романисты представляли человеческую природу в какой-то жеманной напыщенности; награда добродетели и наказание порока были непременным условием всякого их вымысла: нынешние, напротив, любят выставлять порок всегда и везде торжествующим и в сердце человеческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие" (Пушкин, 1836).
* * *
"Если в нас рождается какой-нибудь скверный помысел,- говорит Иоанн Златоуст (кому безразлично, что это великий святой, пусть прислушается хотя бы к великому писателю),- то надобно подавить его внутри и не допускать ему переходить в слова".
Совет величайшей мудрости, исходящий из понимания священного происхождения и неслыханной силы слова.
Есть разные степени грехопадения. Одно дело - когда человек предается "скверному помыслу", уже в этом надо раскаиваться, ибо мысль есть реальность.
Другое - когда помысел "переходит в слова". Каждое сказанное нами слово в известном смысле "плоть бысть". Через слово "скверный помысел" начинает материализоваться.