Страница 75 из 91
Цареубийства случались и раньше - разумеется, не только в России, - но впервые в нашей истории убийство монарха, пусть и "бывшего", означало уничтожение самого престола - места, которое, по вере наших отцов, было свято, места ответчика перед небом за весь народ, за всю Россию. Подобное событие для предков, говоривших: "Без Бога свет не стоит, без царя земля не правится",- означало бы конец Руси и могло представляться им, пожалуй, лишь как апокалиптическое видение. Но вот это произошло - и множество русских людей отнеслось к этому так, будто ничего святого у предков никогда не было. Люди согласились, что святыни отцов можно отменить, что их и нет, и не было, что они - фикция, связанная с выдумкой о милосердном Боге, сотворившем человека по Своему образу и подобию, реальность же в том, что человек произошел от зверя. Преступление, совершенное в подвале, отразило катастрофу, давно уже совершавшуюся в душах и сознании людей, отразило соответственным образом и поэтому было принято как норма. Возникало сознание "нового человека", человека "без креста", по слову Блока. "Я разрушу храм сей рукотворенный и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный",- такие слова приписывали Христу (Мк.14,58), - "Весь мир насилья мы разрушим... Мы наш, мы новый мир построим", - мечтал "новый человек".
"Новый" мир оказался поистине перевернутым миром. "Кто не со Мною, тот против Меня" (Мф.12,30) превратилось в большевистское "кто не с нами, тот против нас"; "Многие же будут первые последними, и последние первыми" (в Царстве Небесном; Мф.19,30) - в "кто был ничем, тот станет всем" (здесь, на земле, в пролетарском раю); появились свои, черные заповеди: ненавидь, убий, лжесвидетельствуй, укради (экспроприируй, перераспредели), свои боги и евангелия, свои иконы ("руководителей партии и правительства") и даже "нетленные" мощи в Мавзолее. Образовавшееся тоталитарное государство стало, по мысли архимандрита Константина, оборотнем самодержавной Российской Империи, ее извращенным подобием. Политически существуя в мире живых, духовно этот монстр был персонажем "нижнего" мира, чем-то вроде пушкинского ("Песни западных славян") мертвеца-вурдалака, питающегося человеческой кровью. Такого извращенного сознания, и в таких масштабах, как в большевистской идеологии, история до того не знала. Это было коллективное помрачение на почве безбожия, оттого и стал возможен великий обман: многомиллионный, бесконечно одаренный, добрый, бескорыстный, терпеливый, великий народ оказалось возможным обвести вокруг пальца, одурманить на многие десятилетия, подвергнуть неслыханному террору и построить с его участием грандиозное царство лжи, с наследием которого пришлось иметь дело нам.
Вместилищем и источником этой черной энергии стал в июньскую ночь 1918 года екатеринбургский подвал: там сгустилась вся тьма извращенного сознания, в котором Бог, царь, человек - все становится ничем.
Сурово сказал однажды Достоевский: русский человек без Христа - проходимец. На нашей истории, на нас это подтвердилось, и жестоко. Мы продолжаем жить в зоне преступления, в мире перевернутых представлений и ничем не ограниченной лжи.
Некоторые поговаривают о восстановлении монархии как пути к "возрождению России". Но забывают, что монарх на Руси - не другое наименование президента или генерального секретаря. Царь - титул сакральный, природа царской власти связана с православным учением о человеке, царская власть может в России осуществляться в неподменном виде лишь над народом верующим и по вере живущим. Для того чтобы возродить Россию, надо возродить в себе образ Божий, а мы до сих пор живем по лжи и злобе. И пока мы сами не взыщем с себя за отступничество все до последнего кодранта (Мф.5,26) - мы будем платить и платить, и будет плач и скрежет зубов (Мф.8,12). И пусть хоть все храмы откроются, и все колокола зазвонят, и хоры запоют - не будет возрождения России, будет продолжение погибельного пути, ведущего в наши дни через расстрел в ипатьевском доме.
Как известно, в первоначальной редакции "Бориса Годунова" был безнадежный финал: народ, на глазах которого только что бессудно убили беззащитных родичей Бориса, послушно славит нового узурпатора: "Да здравствует царь Димитрий Иванович!" Так действие замыкалось в порочный круг: ведь с того же самого - "Борис наш царь! Да здравствует Борис!" - трагедия началась. Выходило, что русский народ забыл о совести: избрав однажды на престол преступника, он снова, ничем не наученный, ни в чем не раскаявшийся, готов сделать то же самое. Какие жернова повернулись в мастерской пушкинского гения, мы не знаем, но гений этот продиктовал поэту другой финал, тот, который мы знаем: в ответ на приказ: "Кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!" - "Народ безмолвствует". Это выход из порочного круга. В народном безмолвии - не только отказ признать царем нового узурпатора; здесь, может быть, преддверие народного покаяния: "Прогневали мы Бога, согрешили..." Этот финал дает надежду, представляет - говоря словами Гоголя - "русского человека в его развитии", а не в его деградации. В нем сегодня слышится подсказка нам, кого Пимен назвал "потомками православных".
1990
Поэт и толпа
Глава из книги "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы"
В журналистике и публицистике, как печатной, так и звучащей, наблюдается любопытное явление: индекс цитирования Пушкина, частота ссылок на него, заметно сократившись применительно к области внутрикультурной, ощутимо возросли в сфере насущных проблем жизни; из русских классиков здесь, пожалуй, никто не поминается и не цитируется так часто, как Пушкин,- порой в ранге безымянной народной мудрости. Было что-то наивно-символическое в призыве одного депутата к российскому президенту: придя домой, перечитать "Бориса Годунова". Пушкин выступает в привычной для народного сознания сверххудожественной роли. И теперь, когда никто уже не наводит на наши отношения с поэтом официального глянца, когда государству не до Пушкина, вообще не до культуры, об этих отношениях можно судить без внешних помех.
На первых, однако, порах освобожденная от присмотра напряженная актуальность этих отношений проявилась весьма неприглядно,- но с тем культурным и нравственным багажом, что мы нажили в XX веке, иначе, пожалуй, и быть не могло. Я имею в виду то, что в числе первых детонаторов нынешней жестокой идеологической междоусобицы была журнальная публикация отрывка из книги о Пушкине (Абрам Терц. Прогулки с Пушкиным. Фрагмент. - "Октябрь", 1989, № 4. - В.Н.).
Правда, междоусобица и без того оказалась неизбежна - это так; и "Прогулки с Пушкиным" необходимо было напечатать; но не так. Осуществленная с той самовлюбленной бестактностью (по отношению и к полуторавековой культурной традиции, и к простому народному чувству),- которая в духе самой книги, продолжающей, на мой взгляд, самые разрушительные традиции культуры начала века,- эта акция массового журнала повлекла не только безобразный и опять-таки морально разрушительный скандал в среде литераторов; она была болезненным ударом по национальному культурному достоинству и потому вызвала широкую (нарочито игнорированную) ответную реакцию читателей, почувствовавших себя оскорбленными, и породила - уже тогда, в пору не иссякшей еще эйфории "гласности",- нараставшее впоследствии недоверие к "свободной", "демократической" прессе, сомнение в ее культурном и моральном авторитете. Все это вместе, повторяю, выглядело крайне уродливо, что усугублялось очевидным присутствием идеологических спекуляций. Но ведь спекуляции возможны лишь там, где насущность ценности равна ее подлинности.
В итоге подтвердилось, что Пушкин по сию пору одна из самых горячих точек нашей душевной жизни, своего рода солнечное сплетение русской культуры.
Мудрость слов Гоголя о Пушкине как русском человеке "чрез двести лет" - в том, что они не о литературе, а о жизни; в них зеркально повернуто, опрокинуто в будущее пушкинское: "История народа принадлежит Поэту"; они требуют от русского человека взглянуть на себя глазами Пушкина.
Попытавшись сделать это сегодня, мы обязательно столкнемся с самым, может быть, пророчественным из сравнительно немногих сверхсюжетов Пушкина, который я назову сюжетом исполнения желаний. Приближаясь к названному Гоголем сроку - "двести лет",- мы увидим себя и в "Сказке о рыбаке и рыбке", и в "Пиковой даме", и в "Медном всаднике", и в "Сказке о золотом петушке", и в иных вариантах названного сверхсюжета. И конечно, мы увидим себя в качестве делателей, жертв и продукта эпохи, по отношению к которой пушкинская трагедия о Смутном времени является своего рода предварительным конспектом.