Страница 9 из 11
Ибо уму в воображении кажется, будто он видит глазами то, что запечатлелось в его представлении, и из-за жажды увидеть это он придает всему вожделенный облик.
Немного прошло времени, пока это происходило, и вот, прибыли воины из нашего отряда и, появившись сверху на холме, вызвали у варваров великое смятение. Ибо когда они оповестили о своем присутствии боевым кличем, никто не остался на месте, но всякий клочок земли, задолго до того кишевший телами, сразу оказался пуст.
Ибо каждый, поспешив спасаться, пустился в бегство, не сумев ничего захватить с собой, и торопился бежать, как будто преследуемый паническим ужасом. Ибо такой напал на них страх перед увиденным – после такой безбоязненности, что они даже не оглядывались на преследователей, боясь, что их догонят, но всякий раз, имея кого-то за собой, вытаскивали мечи, и разили некоторых, и многих убили, принимая собственное замешательство за присутствие воинов, пока расстояние, на которое они убежали, не дало им наконец-то перевести дух, позволив оглядеться и увидеть преследователей.
Ведь страх заставляет считать опасность более грозной и побуждает воображать больше существующего в действительности, так как испуг преувеличивает происходящее. Итак, прибыв туда, воины нашли оставленное беглецами и устроили большое веселье из приготовленного теми, проведя там остаток дня.
Пропутешествовав же еще четыре дня, мы пришли в стан, и послы, о которых доложили, были приглашены на беседу с Аманом - таково было имя царя варваров - и, поднеся дары, получили благосклонный ответ, заняли шатер рядом с ним и отведали обильного гостеприимства, пока тщательные розыски не выявили награбленное при набеге.
И они за короткое время закончили это, а у меня сильно билось сердце, и я с замиранием ждал вестей. И всякий шум, кто бы его ни издавал, казалось, нашептывал слух о том, к кому я стремился, и уши были чутки к звукам голосов, и ум внимал им, словно вестникам, ожидая, возвестят ли они о жизни или смерти мальчика. Ибо тот, кто не в состоянии разузнать о предмете своих стремлений и раздирается сомнениями, неустойчив и бросается ко всякой мысли, пока ясное объявление истины не разрешит безвыходной неуверенности и не успокоит разум, взбудораженный безвестностью.
А когда они пришли с не очень веселыми лицами, я, предполагая, что их мрачность указывает на плохие вести, сказал: "Не нужно слов - ведь ваши лица своим выражением повествуют о несчастье, и претерпевание вопиет прежде языка, видом предвещая то, что будет изложено словами. Меня не обманут правдоподобные объяснения и не перехитрят убедительно сочиненные речи.
Вы ведь, наверное, придумали благовидный предлог, желая до поры скрыть под красивой ложью горестную правду. Я же не слушаю слов, которые могут принимать обманчивый вид правдоподобия, но вижу в лице претерпевание души. Ибо оно есть ее образ, отчетливо проявляющий ее потаенное расположение, и ему не присуще притворным обличьем показывать въяве иное настроение, нежели то, которое есть у нее, таящееся в глубине.
Ведь слово, когда захочет, из-за легкости произношения может весело рассказывать о горестном, придавая звукам такое строение, какое пожелает, наподобие уродливой гетеры, искусно скрывающей свой природный облик наведенными прикрасами и преображающей правду обманчивыми красками. Лицо же не допускает скрывать душевные претерпевания, но становится беспристрастным судьей неявного, видимым выражением обличая тайное расположение и не умея вымученной улыбкой перехитрить горе, так что даже зеркало, по природе отражающее то, о чем говорит попадающий в него образ, не покажет омраченное скорбью лицо веселым и цветущим.
Поэтому или скажите истину без притворства, о чем я вас и прошу, или знайте, что ваши лица уже высказали ее, как я говорил раньше. Ибо что пользы лживым утешением ненадолго воодушевить огорченного, а потом еще сильнее удручить его, когда горестная правда выйдет наружу?".
Итак, они, заверив меня многими клятвами, что он не умер, но живым продан кому-то из жителей города Элусы, советовали идти туда, ибо там, по их словам, я найду сына - горе же мое хоть до некоторой степени излечили, но не всецело.
Ибо что же, размышлял я, если он жив, и худшее опасение смерти исчезло, но, проданный, находится в рабстве и лишен возможности жить вместе со мной? Ведь необходимость не дает удовольствию быть совсем чистым, преграждая путь устремлениям склонности и сдерживая свободу намерения чужой волей, тогда как душа по природе желает наслаждаться самовластием и беспрепятственно упиваться тем, что ей по нраву, как захочет, никем не принуждаемая служить нежеланному.
Однако позже я отправился в указанный город с двумя провожатыми, которых мне дали, и на пути встретился нам некий юноша, следовавший за вьючными животными. А это был тот, кто видел меня в стане и досконально знал о моих делах, и кто, оказавшись в Элусе и услышав разговоры о моем сыне, что он был пленен варварами, конечно, рассказал ему обо мне и, доставив ему письмо с благой вестью, нес [теперь] письмо от него ко мне.
Завидя же меня издалека, он начал приближаться с улыбкой, а я по воспоминаниям понял, что его черты мне не безызвестны и не кажутся на первый взгляд чужими. И оказавшись рядом со мной, он обратился ко мне с веселым лицом не как незнакомец и, протянув правую руку, завел ее за спину и, сведя лопатку к плечу, кончиками пальцев вытащил из колчана письмо, передал его мне и оповестил, что сын мой жив, призывая радоваться и не терять благих надежд из-за его рабства: ведь и купивший его - священник Божественных Тайн Христовых, и мальчик начал служить в священническом чине.
Пока ему доверены первые обязанности причетников, но своим старанием он подает большие надежды на скорейшее продвижение, дав за короткое время много примеров добродетели и убедив всех принять такое решение, приведя их к этому благонравием своего поведения. Я же, как бедняк и бездомный, отблагодарил его хвалебными восклицаниями и пожелал ему изведать многих благ, потому что мне нечем было почтить его за добрую услугу.
А все промышление я относил к Богу и воздавал благодарные слезы за нечаянную радость Ему, Который начал рассеивать несчастье, казавшееся безысходным, и возвращать нам первоначальное благополучие.
Когда же я пришел в город, то сначала разыскал святой храм, как причину благ, и воздал ему подобающую честь, оросив слезами пол и наполнив Божие святилище воплями плача.
Оттуда меня проводили к дому, где жил мальчик, причем многие отправились вперед и поспешили предварить мой приход добрыми вестями. Ибо все знали от уже прошедшей молвь:, что я и есть тот пресловутый отец проданного к ним в рабство, и не было никого, кто бы своим видом не выказывал признаки радости, но каждый, словно увидев безнадежно потерянного близкого, веселым лицом, ликуя, проявлял разделяющее мою радость настроение.
Итак, когда мы очутились рядом с воротами, они, позвав его и сказав, что я пришел, повели его встречать меня. Когда же мы увидели друг друга, ни я, ни он ничем не выразили удовольствия, но оба начали плакать, заливая слезами лица, а равно и хитоны на груди. И он подбежал, с трудом узнавая меня, - ведь и волосы на моей голове, и одежда моя были в грязи, так что меня нелегко можно было узнать - но, похоже, веря скорее вестникам, чем своим глазам, шел с распростертыми руками, чтобы пылко обнять меня.
Я же, несмотря на окружавшую его толпу, быстро узнал его - черты его лица были все те же, отчетливо запечатлевшиеся во мне заботами памяти - и, не совладав с радостью, сразу утратил телесные силы и, упав без чувств, лежал на земле, многими принятый за мертвеца. Ведь я уже давно из-за горя совершенно ничем от мертвеца не отличался, разве что видел и дышал, будучи мертв.
Итак, обхватив и обняв меня, он еле-еле заставил меня очнуться от обморока и узнать, кто я, где нахожусь и кого вижу перед глазами. Тут я, в свою очередь обхватив и поцеловав его, отвечал ему такими же объятиями, ненасытно удовлетворяя давнее вожделение. Затем, перейдя к словам, я стал оправдываться и убеждать его, что я виноват во всех испытанных им бедах, уведя его с родины и заставив поселиться в часто разоряемой стране, - и это было правдой.