Страница 9 из 18
это то, что некоторые священники – и чем
больше они духовно неграмотны и незрелы (это
относится также и к мирянам, но сейчас я бью
по священникам, потому что они “профессионалы”),
тем легче они думают, что как только они
облечены в рясу, надели епитрахиль, они
будут говорить от Бога. Я помню очень
уважаемого человека, которого сейчас
многие считают великим старцем на земле,
который мне говорил: я больше не молюсь,
когда люди ставят мне вопрос, потому что так
как после молитвы я говорю Святым Духом, то
если они не исполнят точно то, что я скажу,
они грешат против Духа Святого и им нет
прощения... Вот это я имел в виду; это,
конечно, слава Богу, крайность. И я в ужасе,
что человек может думать, что потому что он
трижды сказал: “Господи, просвети мой ум,
еже помрачи лукавое похотение”, то
следующие его слова будут просто
пророчеством от Бога.
И я думаю, что тут просто
элементарный разум играет роль: можно
говорить о том, что ты знаешь достоверно.
Скажем, беря пример громадного масштаба:
святой апостол Павел мог говорить с
совершенной достоверностью и уверенностью
о том, что воскрес Христос, потому что он
встретил живого, воскресшего Христа на пути
в Дамаск; о некоторых других вещах он
говорил не из такого первичного опыта.
Другие люди также обладают определенным
опытом, меньшего масштаба, может быть,
меньшей силы, но о котором они могут
говорить: “Да, я знаю достоверно” – как
один безбожник, обратившийся к Богу,
написал во Франции книгу под названием “Бог
существует, я Его встретил”.
Священник – и мирянин – могут
также говорить из опыта церковного,
которому они причастны, даже если не
обладают им полностью; потому что имея
общие с другими некоторые опытные
предпосылки, они могут прислушиваться к
опыту других, опыту, который еще не стал
полностью их опытом, но когда это нужно
другому, они могут сказать: это – правда,
потому что это говорит Церковь, и я знаю из
недр церковных больше, чем я знаю из
собственного опыта... И, наконец, есть вещи, о
которых мы можем говорить только потому,
что их нам открыл Господь.
О молитве
Митрополит Сурожский Антоний
О МОЛИТВЕ
Если верно то, что я раньше
говорил о Церкви: что она является местом
встречи, больше того — местом соединения
Бога с человеком и одновременно самым чудом
этого соединения, то справедливо сказать,
что есть три элемента в жизни верующего и
Церкви в целом, которые абсолютно
необходимы. Первое — это, конечно, то
действие Божие, которое нас с Ним соединяет.
Я не говорю сейчас о Воплощении, а именно о
таинствах, о тех действиях Господних,
которые совершаются Им — над нами, но не без
нас, потому что в таинствах с нашей стороны
требуется открытость, вера, жажда встречи с
Богом. С другой стороны, дары Божии нам
предлагаются, но мы должны бороться за то,
чтобы эти дары не только стали нашим
достоянием, но пронизали нас до самых
глубин. И поэтому если мы хотим быть членами
Церкви, учениками Христа, друзьями Христа,
то вступает в силу момент верности. А это
означает постоянный подвиг, постоянную
борьбу с самим собой, с грехом, со всеми
силами зла, какие только встречаются нам в
жизни. И наконец, на основании этой борьбы и
дара Божия в таинствах вырастает встреча
совершенно иного рода, постоянная, все
углубляющаяся, которая совершается в
молитве. И вот о молитве мне хочется кое-что
сказать.
Мы часто думаем о молитве в
уставных или формальных категориях. Часто,
придя на исповедь, люди говорят, что не
выполняли своего молитвенного правила или
тех или других молитвенных действия. Но
молитва не только в этом. Разумеется, и это
играет свою роль (и к этому я вернусь), но
самая сущность молитвы — это наша
устремленность к Богу, устремленность к
тому, чтобы встретить Его лицом к лицу. И в
конечном итоге молитва — это предстояние
перед Богом, которое начинается со слов и
вырастает и углубляется до созерцательного
молчания.
Я вспоминаю сейчас одного
западного подвижника, приходского
священника деревушки в центральной Франции.
Он часто видел, что в храме сидит старик, —
сидит, глядит перед собой и молчит. И как-то
священник обратился к нему с вопросом: “Дедушка,
что ты часами здесь делаешь? Губами не
шевелишь, пальцы твои не бегают по четкам:
чем ты занят?” И старик на него посмотрел и
тихо ответил: “Я на Него гляжу, Он глядит на
меня, и мы так счастливы друг с другом”. Это
была подлинная встреча
в глубинах молчания.
Я вспоминаю другого человека,
неизвестного миру, моего духовного отца,
архимандрита Афанасия (Нечаева). Перед
своей смертью он мне написал: “Я познал
тайну созерцательного молчания, теперь я
могу умереть” — и через три дня он умер.
Самая глубина молитвы заключается в том,
чтобы встретить Бога лицом к лицу (я говорю
сейчас не о зрении глаз, а о встрече в самых
тайниках и глубинах нашей души) и с Ним там
пребывать. И конечно, к этому следует
стремиться, этому мы должны учиться.
Первое: мы должны учиться молчать.
Мы должны научиться стать перед Богом или
просто сесть перед лицом Божиим и молчать,
дать всем силам воображения, всем мыслям
улечься, всем чувствам успокоиться. Я вам
могу опять-таки дать пример этого.
Много лет тому назад, как только я
стал священником, меня послали в старческий
дом. Там, между прочими, жила старушка ста
одного года, которая после первого моего
там богослужения подошла ко мне и говорит:
“Отец Антоний, я от вас хочу совета. Я уже
много-много лет постоянно повторяю молитву
Иисусову и никогда не ощутила присутствия
Божия. Скажите, что мне делать”. Я с
готовность, с радостью ей ответил: “Найдите
человека, который опытен в молитве, и он вам
все скажет”. Она на меня посмотрела и
сказала: “Знаете, за долгую свою жизнь я
обошла всех людей, которые всё или что-нибудь
знают, и ничего путного от них не услышала.
Увидев вас, я подумала: он, наверное, ничего
не знает, так может быть он случайно что-нибудь
— простите за выражение — “ляпнет”, что
мне на пользу пойдет”. Я
подумал, что если уж на то пошло, то могу
занять положение валаамовой ослицы.
Помните историю, как пророк ехал на не
угодное Богу дело, и не видел, как посреди
дороги стоит ангел с мечом и не пускает его;
а ослица видела, обернулась к Валааму и
сказала: если хочешь
идти дальше, иди один, я не хочу умереть от
меча ангельского... И вот я решил: хорошо,
если ослица могла заговорить, попробую и я,
как ослица, что-нибудь сказать. И сказал
старушке: “Как вы думаете — когда может Бог
успеть что-нибудь вам сказать или проявить
Свое присутствие, если вы все время
говорите?” — “А что же делать?” — “А вот
что сделайте. Завтра утром встанете,
уберетесь, уберите свою комнату, затеплите
лампаду перед иконами, затем сядьте так,
чтобы видеть иконы и лампаду, и открытое
окно (дело было летом), и фотографии любимых
людей на камине; возьмите спицы и шерсть и
вяжите молча перед лицом Божиим, и не смейте
ни одной молитвы говорить, сидите смирно и
вяжите”. Она на меня посмотрела, я бы сказал,
больше с недоверием, чем с надеждой,
и ушла. На следующей неделе я должен был там
снова служить, и огляделся, надеясь, что ее
нет, а то мне от нее достанется. Она была!..
После службы она подошла и говорит: “Отец
Антоний, а знаете — получается!” Я спросил:
“Чт получается?” — “Я сделала то, что
вы сказали. Села молча вязать, вокруг было
тихо; потом я стала слышать звяканье спиц, и
этот звук как бы углубил чувство молчания
вокруг меня. И чем больше я ощущала молчание,
тем больше ощущала, что оно — не просто
отсутствие шума, а что в нем есть нечто иное,
что в сердцевине этого молчания какое-то
присутствие. И вдруг я почувствовала, что в
сердцевине этого молчания — Сам Господь. И
тогда я поняла, что могу молиться словами
или не молиться — все равно: я с Ним. Он на
меня глядит, я гляжу на Него, и так хорошо
нам вместе”. Здесь ее опыт совпал с опытом
того простого крестьянина из французской
деревушки, о котором я говорил ранее. И
после этого она знала, что если хочет
молиться и почувствовать, сознать
присутствие Божие, то ей достаточно самой
замолчать до момента, когда она пробьется
через тот шум мыслей, беспорядок чувств,
который иначе в ней качествовал, — и
почувствует, что теперь она может говорить
с Богом, потому что она перед Его Лицом. Это