Страница 8 из 18
пострадала от условий жизни, или от
человеческой небрежности, или от кощунства;
видеть в нем икону и
благоговеть перед тем, что осталось от этой
иконы, и ради этой божественной красоты,
которая в нем есть, работать над тем,
чтобы устранить все, что уродует этот
образ Божий. Отец Евграф Ковалевский,
будучи еще мирянином, как-то мне сказал:
когда Бог смотрит на человека, Он не видит в
нем ни добродетелей, которых может и не быть,
ни успехов, которых он не имеет, но Он видит
незыблемую, сияющую красоту Собственного
Образа... И вот, если духовник не способен
видеть в человеке эту извечную красоту,
видеть в нем уже начинающееся свершение его
призвания стать по образу Христа
богочеловеком, то он не может его вести,
потому что человека не строят, не делают, а
ему помогают вырасти в меру собственного
его призвания.
И тут слово “послушание”, может
быть, следует немножко уяснить. Обыкновенно
мы говорим о послушании как о подчиненности,
подвластности, а подчас и порабощении
духовнику или тому, кого мы назвали –
совсем напрасно и во вред не только себе, но
и священнику – духовным отцом или своим
старцем. Послушание же заключается именно в
том, что я сказал выше: в слушании всеми
силами души. Но это обязывает в равной мере
и духовника, и послушника; потому что
духовник должен прислушиваться всем своим
опытом, всем своим существом и всей своей
молитвой, и скажу больше: всем действием в
нем благодати Всесвятаго Духа, к тому, что
совершает Дух Святой в человеке,
который ему доверился. Он должен уметь
проследить пути Духа Святого в нем, он
должен благоговеть перед тем, что Бог
совершает, а не стараться воспитать либо по
своему образцу, либо по тому, как ему
кажется, человек должен бы развиться, как “жертва”
его духовного водительства.
И с обеих сторон это требует
смирения. Ожидаем мы легко смирения со
стороны послушника или духовного чада; но
сколько смирения нужно священнику,
духовнику для того, чтобы никогда не
вторгаться в святую область, чтобы
относиться к душе человека так, как Моисею
приказал Бог отнестись к той почве, которая
окружала купину неопалимую. И каждый человек
– потенциально или реально – уже является
этой купиной; и всё, что его окружает, это
почва святая, на которую духовник может
ступить, только иззув свои сапоги, никогда
не вступить иначе, чем как мытарь, стоящий у
притолоки храма, глядящий в храм и знающий,
что это область Бога Живого, место святое,
и он не имеет права войти
туда иначе, как если Сам Бог велит или Сам
Бог подскажет, какое действие совершить или
какое слово сказать.
Одна из задач духовника в том,
чтобы воспитать человека в духовной
свободе, в царственной свободе чад Божиих, и
не держать его в состоянии инфантильности
всю жизнь: чтобы он не прибегал всегда по
пустякам, пусто, напрасно к своему
духовному отцу, а вырос в такую меру, когда
он сам научится слышать то, что Дух Святой
глаголет неизреченными глаголами в его
сердце.
И если подумать о том, что значит
смирение, можно обратиться к двум коротким
определениям. Первое – “смирение” по-русски
это состояние примиренности, когда человек
примирился с волей Божией, то есть отдался
ей неограниченно, полностью, радостно, и
говорит: “Делай со мной, Господи, что хочешь!”
– но в результате примирился и со всеми
обстоятельствами собственной жизни: всё –
дар Божий, и доброе, и страшное. Бог нас
призвал быть Его посланниками на земле, и Он
нас посылает туда, где мрак, чтобы быть
светом; где безнадежье – чтобы быть
надеждой; где радость умерла – чтобы быть
радостью. И наше место не просто там, где
покойно, в храме, или при совершении
литургии, когда мы защищены взаимным
присутствием, а там, где мы стоим в одиночку,
как присутствие Христово во мраке
обезображенного мира.
Если подумать затем о латинских
корнях смирения, то humilitas происходит от
слова humus, обозначающего плодородную землю.
Подумайте – об этом тоже пишет Феофан
Затворник, – что представляет собой земля:
она лежит, безмолвная, открытая,
беззащитная, уязвимая, перед лицом неба; она
принимает от неба и зной, и лучи солнечные, и
дождь, и росу, но она принимает также то, что
мы называем удобрением – то есть навоз,
отбросы, всё, что мы в нее кидаем, – и что
случается? – она приносит плод, и чем больше
она выносит того, что мы душевно называем
унижением, оскорблением, тем больше она
приносит плода.
И вот смирение – это раскрыться
перед Богом так совершенно, чтобы никак
против Него, против воздействия Святого
Духа или против положительного образа
Христа, Его учения не защищаться и быть
уязвимыми для благодати, как в греховности
нашей мы уязвимы бываем от рук человеческих,
от острого слова, от жестокого поступка, от
насмешки, – и отдать себя так, чтобы по
нашему собственному желанию Бог имел право
совершить над нами, что бы Он ни захотел:
всё принимать, открываться, и тогда дать
просто Святому Духу нас покорить.
Мне кажется, что если и духовник
будет учиться смирению в этом смысле:
видеть в человеке извечную красоту, и знать
свое место (а это место такое дивное, такое
святое: место друга жениха, которому
невеста – не его невеста, но который
поставлен обречь встречу жениха и невесты),
тогда духовник может действительно быть
спутником своего духовного чада, идти шаг
за шагом с ним, оберегая его, поддерживая
его и никогда не вторгаясь в область
Святого Духа; и тогда духовничество
делается частью той духовности и того
возрастания в святость, к которой каждый из
нас призван и которую каждый духовник
должен помочь своим духовным детям
совершить.
Но где искать духовников? Беда в
том, что старцев, даже духовников, нельзя
искать, потому что мы можем обойти весь мир
и не найти; но опыт подсказывает, что иногда
Бог нам посылает нужного человека в нужную
минуту хоть на короткий срок. И он тогда
вдруг делается для нас тем, чем старцы были
в продолжительном отношении. Знаете, я
часто думаю, что мой как бы небесный
покровитель – валаамова ослица, которая
заговорила и сказала пророку то, чего он сам
видеть не мог, в том смысле, что так часто ко
мне приходит человек, и я не
знаю, что ему ответить, и вдруг нечаянно
скажу что-нибудь – и оказывается правильно.
И я думаю, что в такой момент Бог тебе дает
слово; но рассчитывать на то, что твой опыт,
твоя начитанность тебе даст возможность
это всегда делать, невозможно, и поэтому
приходится очень часто благоговейно
промолчать, а потом сказать человеку:
знаешь, я сейчас не могу тебе ответить... И у
нас есть замечательный пример в жизни
Амвросия Оптинского; к нему приходили люди,
прося совета, он их заставлял два-три дня
ждать; и в одном случае купец пришел,
говорит: мне надо возвращаться, у меня лавка
закрыта, а ты мне ответа не даешь... И
Амвросий ему ответил: не могу тебе ничего
сказать! Я спрашивал ответа у Божией Матери,
и Она молчит... И я думаю, что и мы могли бы
сказать: я мог бы тебе от ума, от книг, от
рассказов что-то сказать, но это было бы
нереально, – и вот я не могу тебе ничего
сказать. Молись, я буду молиться, если что-нибудь
мне Бог на душу положит, я тебе напишу, я
тебе скажу – и человек относился бы тогда к
слову, которое ты
скажешь, когда ты говоришь его, совсем иначе,
чем когда на все случаи жизни у тебя
прописные истины, потому что все наизусть
знают твои прописные истины: единственный
вопрос в том, что он не знает, которая к нему
относится вот сейчас.
Теперь я хочу пояснить, что когда
я говорил о гениальности, я не говорил ни о
священстве, ни даже о категории духовного
отцовства, а специально и исключительно о
старчестве. И я употребил слово “гениальность”,
потому что в области разговорного языка оно
выражает то, что можно
назвать иначе “благодатность”. В области
мирской это гениальность музыкальная,
артистическая, математическая – это нечто,
чего мы не можем достигнуть никакими
собственными усилиями. Поэтому я говорил не
о священстве вообще, и, конечно, не думал
порочить приходского
священника, самого молодого, простого, но
искреннего, который делает свое
священническое дело, исповедуя людей,
делясь с ними тем, чему он научился от отцов
Церкви, от богословов, от собственного
духовника, от окружающей его христианской
молитвенной среды. Это драгоценная вещь. Но
есть момент, который меня немножко смущает: