Страница 27 из 31
Вследствие такого предписания митрополита со всех иеродиаконов Лавры взята подписка не возвышать при священнослужении голоса.
25 сентября в половине одиннадцатого утра Государь отбыл из Киева.
[10] Известие это принесено было в пятницу племянником митрополита Филарета ректором Киевской Духовной Академии архимандритом Антонием (впоследствии архиепископ Казанский).
[11] Отрывок из "Плача", ходившего в то время по рукам в литографированных оттисках.
Глава 11
Блаженны умирающие в Господе...
Они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними.
(Апок. 14, 13).
Незадолго до своей кончины, а именно 23 апреля 1853 года, блаженным Феофил перешел из Китаевской пустыни в Голосеевскую. Сделал это он не по принуждению начальства и не по своей воле, а по желанию начальника этой пустыни, питавшего к старцу искреннюю любовь и уважение.
Будь по-твоему, сказал старец начальнику, отвечая на его любезное приглашение, я переселюсь к тебе, но помни умирать я пойду опять на старое место.
Эти слова оказались пророческими: 15 июля того же года, за три месяца до своей кончины, старец Феофил, по распоряжению митрополита Филарета, снова возвратился в Китаев...
В последнее время своей земной жизни блаженный Феофил стал изнемогать силами, но не желая потакать восхотениям плоти, чуждался всякого утешения телесного, довольствуясь только утешением духовным: богомыслием и молитвой. В ней он находил для себя отраду и утешение. В ней чувствовал для себя единственный источник крепости и сил. Ибо едва только начинали угнетать его телесные страдания, он приступал к молитвословию и тотчас обновлялся душой и укреплялся телом яко орля юностию. Так, не изменяя своего настроения, образа жизни и привычек, блаженный Феофил продолжал жить по-прежнему: нрав кроток, уста молчаливы, сердце смиренно, дух умилен, девство непорочно, труд усерден, пища грубая, постель жесткая, одежда рубищная, келья душная, болезни тела источник радостей для души, скорби, лишения и нужда ради возлюбленного Христа Господа.
О, какое великое море бескорыстной любви! Какой великий подвиг смиренномудрия и превышающего силы человеческие терпения!..
Глядя на него со стороны, каждый мог вынести глубоко поучительный пример. Просветленное чистотой души лицо его обрисовывало в себе Евангельскую кротость, смирение и простоту. Поникнутый взор и полное глубокой думы чело ясно свидетельствовали о том, что ум его постоянно был занят совершенно иным, невидимым. Пребывая видимо с людьми, старец внутренно пребывал с Богом, мысленно уносясь к небу. Но только имеющие понятие об умном делании могли видеть, что он постоянно и беспрерывно совершает молитву в своем уме и сердце.
Нам, грешным людям, не очистившим сердце от страстей, невозможно постигнуть умом этой дивной тайны облагодатствованного состояния души праведника, ибо в этом сокровенном для нас мире действуют совсем иные законы, не подходящие под нашу земную мерку. Нам доступно лишь с благоговением созерцать некоторые лучи этой светлой, Богоподобной чистоты, да и то самые слабые, которые против воли самих носителей этой благодати как бы прорываются наружу в их необычных поступках, словах и движениях. Ударяя благодатной теплотой в наши сердца, они поражают и смиряют наш ум необычайным сиянием совершенно иного, высшего порядка вещей и влекут наши души к этим дивным избранникам Божиим...
Образ жизни Китаевской и Голосеевской пустынь, тех пустынь, в которых обитал старец Феофил, отличался патриархальностью в духе иноческо-преподобническом. После вечерни нельзя уже было здесь встретить никого из мирян. Это было как бы условным временем их ухода из обители. А потому и вся братия этих пустынь могла располагаться здесь свободно, так сказать, по-патриархальному, кийждо находясь, если не под смоковницею своею, то в своем спокойном уголке, в палисаднике перед кельями или же в саду. Вот свидетельство известного подвижника старца Парфения, не менее других любившего прогуливаться по лесу в то время, когда он бывал в Голосееве: "Здесь носится дух преподобных стен наших Печерских. И если есть на земле утешение и радость, то это в пустынном безмолвии. Люди отлучают нас от Бога, а пустыня приближает нас к Нему..."
Такого же духовного единомыслия придерживался и старец Феофил и по целым дням безотлучно находился в лесу. Там, кроме большого пня, на котором он молился коленопреклоненный, было у него еще и громадное дупло срубленного ветхого дуба (дупло это находилось над обрывом лесного оврага, близ того места, где ныне стоит дом Голосеевской гостиницы), в котором висело Распятие и горела лампада. В нем он проводил целые дни и ночи, подражая этим подвигу столпничества и пребывая в тишине един с Единым, ибо общение наше со Отцем и Сыном Его Иисусом Христом. (1 Иоан. 1,3). Иногда же, в летние знойные дни, видели Феофила в лесу совершенно нагим, что делал он для того, чтобы предать свою плоть, и без того истомленную необычайным воздержанием и подвигами, на искусание комаров и других ядовитых насекомых. И как первозданный Адам, прежде своего преступления, ходил наг и не стыдился, так и старец Феофил, свыше украшенный душевной красотой, не стыдился своей наготы, бесстрастия одеждею одеявся.
Нередко видели отца Феофила, в предсмертные дни его жизни и в Лавре, куда он приезжал каждую субботу служить акафист Богоматери, перед чудотворной иконой Ее "Ченстоховской", находящейся и поныне в братской хлебне.1 Совершал он это чрезвычайно оригинально: ухватит у пономарей Великой церкви первую попавшуюся под руку ризу, облачится в нее и ну по братским кельям поспешно бегать да клирошан на акафист собирать; кто же противился из них, тех беспощадно подгонял палкой. Поэтому и служение отца Феофила бывало всегда торжественным, и множество народа присутствовало в хлебной на этих акафистах.
В последние месяцы своей жизни старец уже охотнее беседовал с людьми и не скупился на советы и наставления, завещая каждому не забывать в молитвах своих "смердящего" Феофила. Речь его обнаруживала глубокое знание Священного Писания, дух и смысл которого он постигал не только умом, но и сердцем, просвещаемый благодатью Божию и руководимый опытом духовной жизни.
Любите, повторял он часто, любите друг друга любовию святою и не держите гнева друг на друга. Не прельщайтесь ничем; не прилагайте сердца своего ни к чему земному: все это оставим здесь, только одни добрые дела пойдут с нами на тот свет. Хорошо будет жить в раю с Богом: но не приведи Бог быть в аду с демонами!.. Надо больше пещись о душе, нежели о теле, чаще молиться и оплакивать свои согрешения, да не только свои, но и ближнего своего; без этого ни одна плоть человеческая не спасется... Неверов ныне много стало, и многие отстали от стада Христова. Горе им... Ведь Пастырь у нас Господь. Все его овцы по Нем идут, следуя Его учению и исполняя Его святые заповеди. Правда, есть больные и слабые овцы, то есть грешники, но все же они плетутся за стадом. Но веру потерявшие это те, которые совсем отстали и брошены на съедение зверям. Они ушли из стада Христова и гласа Его не слушают, ибо (овцы Мои гласа Моего слушают и Аз знаю их и по Мне грядут... Не вем вас; отыдите! скажет и Он им в день Страшного Суда Своего...
Скончавшийся в 1897 году известный странник Иван Иванович Троицкий2 видевший старца Феофила незадолго до его смерти и гостивший у него в Китаеве почти целое лето, с трогательным умилением вспоминает о любвеобильном сердце блаженного.
Мало мы пребывали с ним в келье, так рассказывал странник Троицкий иноку Киево-Печерской Лавры Вл. Бобкову, все больше в лесу. Там старец заставлял меня читать вслух Псалтирь и по временам останавливал и делал пояснения ее; когда же я утомлялся, посылал на Голосеевский двор за молоком, которого коровницы давали с большим усердием и которое мы со старцем понемногу в лесу и выпивали. По возвращении же домой старец принимал странников, а я занимался варкою галушек (клецок), которые тут же и предлагались в пищу всем приходящим к нему...
Вот эти впечатления странника Троицкого, вынесенные им после пребывания у Феофила и найденные в письмах его к подвижнику Югской Дорофеевой пустыни старцу Адриану:
"... Старцу Феофилу Господь удостоил меня хоть небрежно послужить. Один взор на этого изнуренного Боголюбца, его странная, непостижимая умом внешним жизнь, по которой нет ему друзей в человечестве, его изгнание из высокого и блестящего мира, его рубище, в котором он и в церкви и в пустыне, невольно заставляют мои спящий ум пробуждаться и благоговеть. Жизнь его, мои отношения к нему в продолжении короткого времени, назидательные его притчи, замечания и уроки мне, если будет угодно Господу, рассказаны будут мною при личном свидании с вами... Расставаться ему со мною было жалконько, оставлял меня сперва только до Покрова, а потом и зимовать в Киеве, с этою целью заставлял подавать прошение Владыке Тверскому о выдаче паспорта еще на год. Но расположение мое к вам запрещало мне согласиться на его просьбу, и я много колебался в помыслах. Когда же получил я ваше письмо, положительно отзывающее меня в ваш край, старец Феофил, провидя такое положение моих дел при встрече с ним, по получении вашего письма, благословив, сказал мне: "Теперь мне тебя не треба: иди, куда зовут", и я был очень поражен его чудною прозорливостью"...