Страница 189 из 239
А мы не только евангельских, но даже и ветхозаветных заповедей к себе не относим, и если исполняем то или иное Моисеево установление - не убий, не прелюбодействуй, не укради, - то уже считаем себя праведными людьми. Предъявляем же мы к себе требования современного общества, основанные на его представлении о том, как должен вести себя приличный человек, и полагаем, что этого достаточно. Потому, естественно, нет у нас необходимой борьбы и покаяния, потому мы и не приносим плодов, достойных покаяния. Вот и получается, что человек, только что отставший от греховной жизни, вначале искренне кается, поскольку тяжкие грехи, совершенные им до его обращения к вере или до прихода в монастырь, очевидны и трогают его сердце. Когда же человек избавляется от тяжких грехов, то у него создается иллюзия, будто он живет праведной жизнью, не совершает ничего особенно страшного, и хотя к строгому исполнению Евангелия он не приступает, ему кажется, будто сокрушаться не о чем.
Возвращаясь к началу разговора, хочу сказать следующее: истинное покаяние - это борьба с грехом. Истинное покаяние в смысле глубокого сердечного сокрушения рождается именно в борьбе с грехом, в борьбе с помыслами, что мы и видим на примере святых отцов. Скажем, Арсений Великий, когда плел свое рукоделие, клал себе на колени платок и от непрестанного плача этот платок всегда был мокрый. Преподобный Исаак Сирин от многого плача даже ослеп: не от каких-либо подвигов, не от поста, не от коленопреклонений или бдений, а именно от плача. Один подвижник сказал: "Мне кажется, если бы можно было слезами омыть тело человека, оно стало бы нетленным". Вот какое значение придавали отцы покаянному плачу. Но еще и еще раз говорю: плач рождается от внимания к себе, от борьбы с помыслами, и если мы так строго к себе относиться не будем, то никогда не обретем покаяния и его плодов. По словам Иоанна Крестителя, чтобы избежать будущего гнева, нам необходимо сотворить плоды, достойные покаяния. Оставив прежние тяжкие грехи и приступив к внимательной жизни, жизни строгой по отношению к своей совести и Евангельским заповедям, мы начинаем приносить плоды покаяния, а одновременно и само наше покаяние усугубляется. Как сказал святитель Игнатий (Брянчанинов), проповедью покаяния начинается и заканчивается Евангелие. Покаяние есть начало, середина, конец и совершенство духовной жизни.
Еще раз повторю, чтобы всем стала ясна моя мысль: истинное покаяние должно рождать понуждение, без борьбы со страстями, без понуждения себя к исполнению заповедей ни о каком покаянии речи идти не может. Иначе к нам в полной мере отнесется предупреждение Иоанна Крестителя: Всякое дерево, не приносящее плода, срубается и во огнь вметается (Мф.3:10).
Вопрос. Вы говорили о Павле Препростом, который сподобился такой благодати, что одним словом изгонял демонов. Я читал, что однажды с ним произошло следующее. Антоний Великий послал к нему некоего человека, сказав: "Иди к ученику моему Павлу, он изгонит из тебя бесов". А Павел, когда тот пришел, допустил такую мысль: "Почему Великий Антоний послал бесноватого для исцеления именно ко мне?" Правильно ли я понял, что демон отказался выходить и стал препираться именно по той причине, что Павел допустил гордую мысль?
Ответ. Да, это так. Но, во-первых, для нас это неактуально, так как никто из нас бесов не изгоняет, да к тому же и Антония Великого у нас нет. А во-вторых, надо иметь в виду, что Павел Препростый преуспел через послушание, то есть он быстро достиг столь возвышенного состояния благодаря тому, что беспрекословно, от всей души слушался Антония Великого, именно святого Антония - человека, достигшего христианского совершенства. Это беспрекословное послушание приносило ему всегда только пользу и ничего другого никогда принести не могло. Поэтому оставление мысли о том, что он достиг всего только через послушание, приписывание себе подвигов или почитание себя высшим своего духовника для него было равносильно тому, чтобы враз уничтожить все плоды своих трудов.
В нашем случае, если ты начнешь рассуждать о совершении чудес, - это будет нелепо. А вот то, что нельзя допускать гордость и самомнение - это, конечно, правильно. Если ты в чем-то преуспел, нужно стараться за собой следить, чтобы все приписывать Богу: не духовнику, не наставнику, которые хотя и более опытные, чем прочая братия, но все же не такие духоносные старцы, а только Богу: сам я ничего не сделал, все это милость Божия, Промысел Божий. Однако, и это все относится к людям, сподобившимся каких-то духовных дарований: дара любви, непрестанной молитвы, глубочайшего смирения, иной какой-нибудь особенной добродетели или вообще бесстрастия. Мы же с вами ничего подобного не достигли, нет пока среди нас такого человека, который мог бы что-то приписывать Богу, поскольку нет людей, приобретших такие добродетели.
Вопрос. Когда читаешь о высоких добродетелях святых отцов, о том, как они приносили покаяние из-за одного только греховного помысла (например, Павел Препростой, который из-за единой горделивой мысли так сокрушался), а потом, анализируя, сравниваешь с собой, то приходишь в уныние. У меня ведь не один, не два помысла, а многое множество.
Ответ. Ты вместо того, чтобы унывать, лучше хоть немного помолись. Раз нападает уныние, давай не будем читать Евангелие - так что-ли? Или от Евангелия на тебя уныние не находит? А почему? Ведь там, например, сказано: блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное (Мф.5:3). Почему же от этих слов на тебя уныние не нападает - ты что, нищий духом? Или у тебя уже Царствие Небесное в душе? Что же ты не унываешь?
Надо трудиться, понуждать себя изо всех сил, сколько получится, сколько Господь благословит. Даже если ничего не выходит, мы по крайней мере трудимся, а не сидим и грустим. Ведь что такое уныние? Та же самая лень, только лень к духовным и нравственным предметам. И вот мы этой лени поддаемся и ничего не делаем. А почему поддаемся? Потому, что она всегда нападает, когда много работы. Приходишь, видишь: надо дров нарубить огромную кучу, и сразу думаешь: "Да ну! Может, как-нибудь перетерпим, померзнем, закутаемся". В Отечнике кто-то из отцов приводит такой пример. Отец отправил сына возделывать поле. Тот пришел, увидел, что оно все заросло сорной травой, заунывал и лег спать; потом встал, посмотрел на поле и опять лег спать. Отец послал другого сына. Тот, придя, тоже понял, что труда нужно много, но поступил иначе: сделал часть работы - отдохнул, сделал другую часть работы - отдохнул, и так с Божьей помощью все очистил. То есть уныние сравнивается в этом примере с обыкновенной ленью: когда работы много, человек пугается и на него нападает лень, он начинает думать, как говорится в поговорке, что "всей работы все равно не переделаешь".
Вопрос. Что делать, если когда начинаешь следить за своими помыслами и каяться в грехопадениях, то кажется, что окружающая жизнь просто "вопит" о том, что в мире все значительно грубее, совершаются гораздо более тяжелые грехи, - и покаяние твое сразу пропадает? Никак из этого не выпутаться.
Ответ. Почему же для тебя Евангелие не "вопит", что ты должен его исполнять? Если ты осуждаешь людей, то окружающая жизнь и начинает "вопить". Зачем тебе смотреть на окружающую жизнь? Не осуждай никого, вот и все. Ты должен думать о том, что необходимо делать именно тебе - жить по Евангелию, а не о том, будто О. должен жить по Евангелию, Е. должен жить по Евангелию, а ты сам, мол, должен жить по Ветхому Завету: око за око и зуб за зуб (Лев.24:20). Когда мы предъявляем к себе требования Евангелия, то уже совсем не думаем о других: какое нам дело, что О. чего-то там не делает и Е. того или иного не исполняет. А когда тебе приходит на ум, что по сравнению с другими ты, так сказать, еще "ничего, хороший", то в таком случае ты думаешь о других, а не о себе. Если бы ты начал со всей строгостью обращать Евангелие к себе, принуждать к жизни по Евангелию себя, то тебе не было бы дела до других. Можно привести в пример человека, у которого случилось горе: он уже не думает о других людях, ему уже не до чужих несчастий. Святые отцы говорят: каждый должен оплакать своего мертвеца.