Страница 2 из 7
Внешние препятствия монашеской жизни отсутствуют. Мешает проводить монашескую жизнь сам дух времени, который как бы пропитывает человека, и требуется все больше усилий, чтобы освободиться от него.
— Как Вам кажется, правильно ли то соотношение, какое сложилось между молитвой и трудом в обителях Грузии? Или везде ситуация разная?
— Для монаха самое главное — это Иисусова молитва. Иисусову молитву можно читать и во время труда. Здесь все зависит от усердия самого человека. Но для молитвы необходимо послушание. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит: «Искренний послушник, как только прочитает Трисвятое, так почувствует благодать Божию в своей душе, будет восхищен в молитве». Труд не мешает молитве, конечно, труд разумный. Если нет труда, то в нас просыпаются не молитва, а страсти.
— Но иногда физический труд приводит к атрофированию рассудка.
— Даже в богатых монастырях заставляли монахов работать физически. Когда мы не трудимся физически, то просыпаются наши страсти. В патерике написано, как старец заставлял молодого монаха из одного конца двора переносить камни в другой, а когда тот кончал работу, приказывал переносить камни обратно. Есть монашеская пословица: «Томлю томящего меня», т. е. нашу плоть. Поэтому если то, что мы считаем неправильностью или действительно являющееся таковым, обратить на внешнее, то на самом деле оно может оказаться полезным для нашей духовной жизни. Лучше быть утомленным, с атрофированным рассудком, чем бороться с демоническими страстями, которые особенно сильно нападают на монаха. Иногда работа до усталости — это лекарство против наших страстей. Мы думаем, что если нам дадут свободное время, то мы будем усердно молиться. А может быть наоборот: дадут нам свободное время, а мы вместо молитвы влюбимся.
— Какой молитвенный минимум необходим насельникам, современного строящегося монастыря, которые по вполне понятным причинам крайне обременены трудами по благоустройству обители и зарабатыванию куска хлеба?
— Книжная молитва, в том числе каноны и акафисты,— это некое приготовление монаха к Иисусовой молитве. Поэтому главное — развивать в себе Иисусову молитву. Тогда у монаха не будет такого чувства, что труд отнимает у него молитву. Он станет понимать: молитва — это не что-то внешнее, что можно отнять,— молитва так близка к нему, как его собственное сердце. Только очень немногие послушания настолько хлопотливы, что требуют отрыва ума от молитвы. В большинстве же послушаний можно совместить одно с другим.
Больше, чем труды, нас обременяют заботы, поэтому нужно делать дело добросовестно, не откладывая его и не принимаясь одновременно за несколько дел. Тогда мы сможем более спокойно относиться к своему труду и зарабатыванию куска хлеба. Древние монахи старались заработать кусок хлеба, а мы стараемся заработать кусок хлеба с маслом, в этом наше отличие.
— Как Вы считаете, если человек весь день занимается делами по послушанию и одновременно творит молитву Иисусову, надо ли ему выделять из своего отдыха еще время для того, чтобы в тишине почитать молитву Иисусову?
— Для монаха Иисусова молитва — это благословение. При постриге монаху даются четки со словами о том, чтобы всегда имя Иисуса Христа было в его душе, в его устах, в его сердце. Это благословение — на всю жизнь. По временам полезно заниматься Иисусовой молитвой в уединении, это развивает внимание человека. Преподобный Антоний Великий иногда давал отдых своим ученикам, гулял вместе с ними. Один раз, когда кто-то из мирян встретил их, прп. Антоний сказал, что если слишком сильно натягивать лук, то тетива может порваться. Поэтому отдых себе можно давать. Но если Иисусова молитва привьется к сердцу, тогда человеку будет трудно отдыхать без нее. Легче говорить: «Господи, помилуй».
Дело в том, что когда мы отключаемся от молитвы, в голову лезет разный мусор. Если можно было бы так сказать: «Я отдыхаю. Я прекратил молитву так, как будто бы я остановил машину и она не двигается, разогретый мотор охлаждается». Но у нас не так происходит: как только бросим молитву, сразу появляются какие-то мысли. Сначала эти мысли как будто нейтральные, а потом идут уже греховные мысли.
Отцы сказали: «Многословная молитва утомляет»,— а внутреннюю молитву можно чередовать с чтением. Можно в качестве отдыха выбрать прогулку, посмотреть на природу, на тот мир, который создан премудростью Бога.
— Каким Вы видите будущее монашество в России и в Грузии?
— Я думаю, что пока существует мир, будет существовать и монашество. Монашество — это внутреннее призвание человека, это тот религиозный максимализм, к которому стремятся некоторые души. И тяга к монашеству до конца не будет искоренена.
А что касается будущего, то это во многом зависит от того, будут ли монахи наряду с монастырскими стенами созидать также монастырь в своем сердце или нет, займет ли внутреннее делание главное место в монашеской жизни или нет.
Внешний расцвет монашества был в царствие последнего Императора — мученика Николая II. Было открыто много монастырей, но налетела буря, и от монастырей остались стены и развалины. Однако и тогда монашеская жизнь не исчезла, а приняла другую форму — монашество в миру. А что будет, прогнозировать трудно. Это зависит в какой-то мере от нас,— от того, что мы стяжаем сами и что передадим другим.
— Есть ли в Грузии свои духовные писатели?
— Я могу отметить отца Лазаря (Абашидзе), который написал несколько книг, пользующихся уважением в монашеских кругах.
— Как Вы относитесь к современному монашеству Афона?
— На Афоне монахи более всего сохранили древние монашеские традиции. Однако сами старые монахи Афона говорят, что жизнь на Афоне уже не та, что была несколько десятков лет тому назад, когда была скудность и убогость, но было и духовное богатство. Впрочем, на Афоне мы можем видеть только большие монастыри, где принимают посетителей. А сколько на Афоне монахов, которые живут в маленьких скитах, в кельях, которые скрывают себя от мира. Духовное состояние Афона — это тайна Божия; и не будем забывать, что Афон —
удел Царицы Небесной. Она избрала его, и Она будет хранить его. Но и Афон не полностью изолирован от мира, поэтому и афонским монахам приходится иногда вдыхать воздух мира, зараженный миазмами страстей.
— Какие, на Ваш взгляд, можно предпринять меры по оздоровлению современного монашества, как мужского, так и женского?
— Как я уже сказал, я считаю, что надо учить монахов Иисусовой молитве. Преподобный Серафим Саровский сказал: «Без Иисусовой молитвы монах — обгорелая головешка», которая не может давать ни света, ни тепла, ни горения, только пачкает как уголь.
— Как Вы относитесь к возрождению древних и открытию новых монастырей в наше время?
— Это очень сложный и ответственный вопрос, на который мне трудно ответить. С одной стороны, конечно, я рад, что открываются монастыри. Но если мы сравним открытие современных монастырей с образованием монастырей в древности, то увидим, что там монастырь начинался с подвига основателя монастыря, около которого собирались люди, жаждущие спасения и духовной жизни. Так образовывалась община. Потом заветы, дух этого старца передавались его ученикам; образовывалась монашеская традиция, существовавшая в каждом монастыре.
А теперь начало монастыря полагается в строительстве оград и келий и назначении игумена или игуменьи как должностных лиц. Раньше игумена или игуменью выбирали из самих
насельников или насельниц монастыря. Такой игумен, игуменья жили в традиции этого монастыря и продолжали ее. Возможно теперь другое время, к прежнему вернуться трудно. Поэтому, Слава Богу за то, что есть. В монастыре лучше, чем в миру. И в любом монастыре можно спастись, хотя может быть много искушений и трудностей.
— Считаете ли Вы возможным восстановление древних монашеских традиций в современных монастырях, особенно в женских, или перед монашествующими наших дней стоят уже другие задачи?
— Перед монахами не должно стоять никаких задач. Задача — это сама монашеская жизнь, это отречение от мира, бегство от всех ДЛЯ ТОГО, чтобы быть одному с Богом, это удаление от людей для того, чтобы молиться за весь мир. Если отдельные монахи будут ставить перед собой какие-то конкретные, определенные задачи, это может привести к повторению того, что мы видим на западе, где монастыри превращаются в некие монашеские ордена с определенной программой, а не традицией. Можно восстановить древние монашеские традиции, если мы будем подражать древним своей жизнью, а искусственно возродить их нельзя.