Страница 151 из 208
Если же для кого‑то пелены и в яслях возлежание, и со временем плотское возрастание, и сон на корабле, и утомление путника, и своевременный голод, одним словом, все поистине подобающее ставшему человеком, стали соблазном, то пусть знают, что изображающие страдание отрицался естества (φύσιν), не веруют домостроительству. Те же, что не веруют домостроительству, лишают себя надежды на спасение.
Ведь если человек был помазан от начала мира в жизнь, следуя по иному пути, а не по этому пути {οδόν) естества, то пусть те, что любят споры, разоблачатся, и тогда пусть они запутаются в собственной чепухе.
Если же таково есть начало общей природы, а Бог–Слово поистине стал человеком, чего ради исповедующие природу отсекают страсти? Пусть они тогда выбирают одно из двух: либо, стыдясь страстей, пусть отрицаются естества (φύσιν) и, мысля по–манихейски, сопричтутся нечестивым, либо если им любезна польза от вочеловечения, то, признавши природу, пусть они не стыдятся сопутствующих природе страстей. Я удивляюсь повреждению ума у тех, кто проторяет новые пути обмана. Я, например, знаю и научен признавать благочестиво одного Сына и исповедую одну ипостась (ύττόστασιν) воплощенного Бога–Слова. А поскольку существует один перенесший страсти и сотворивший чудеса, то чего ради, замалчивая божественнейшее, они выставляют напоказ смиреннейшее?[1721]
Пусть станет предметом веры, что Он, будучи Богом и являясь Словом, и пребывая тем, чем был, стал плотью, и младенцем, и человеком. Никоим образом таинство не похуляется дерзостно, Сам Он и чудотворит, и страждет, показывая прикровенно при помощи знаков свое истинное бытие, а посредством своих страстей уверяя в происхождении того, что сам сотворил. Таким образом, мы исповедуем Единого и Того же вечно и в последние времена воплощенного Сына, не привнося в природу (ту φύσει) ничего чуждого и ничего чрезмерного на престол.
Но возможно, они спросят меня о том пресловутом вопросе, сплетая силлогизмы хуже, чем пауки. Если Троица, говорят они, единосущная, а Троица бесстрастна, и Бог–Слово в Троице зрится, то, значит, тем самым и Слово бесстрастно. Если же Бог–Слово бесстрастен, то иной распятый найдется у бесстрастного Бога–Слова. Поистине паучину ткут так говорящие[1722], и на водах пишут рассуждающие о таких пустых вопросах. Те, что хвалятся своей мудростью, поглупели, и помрачися неразумное сердце их[1723]. Ведь загноившийся глаз не воспринимает»чисто солнечные лучи, а болезнующий ум не может подойти к высоте веры.
Что же нам сказать? По чину Божества Троица единосущна и бесстрастна. И когда мы утверждаем, что Он пострадал, мы не говорим, что Он пострадал по чину Божества. Ведь Божественная природа не восприемлет никакого страдания. Однако, исповедуя Бога–Слова Единого от Троицы воплотившимся, мы даем повод вопрошающим с верою размышлять, чем (Si* о) Он воплотился. Причина в том, что Бог–Слово пожелал упразднить страдания, пределом которых была смерть. Однако не знающая погибели природа не была способна воспринять страсти. Ведь если всякая страсть есть брань и борьба сложных существ, а в отношении нематериального (περί δε τό αυλοίΐ) и единичного (jwvov) нет никакой сложности, то стало быть, туда не достигает и страсть, где не имеется сложения. Возжелав, таким образом, испразднить мучающие разумную плоть страсти, как мы прежде сказали, среди которых царский терем занимает смерть, воплощается от Девы, как ведает то Само Слово Божие, и возображается в человека.
Это он благоволил. И истощает себя в зраке рабьем, не претерпев никакого ограничения Божества, и так спасает весь человеческий род, в плоти Своей потребив страсти, но Божество Свое сохранив бесстрастным.
Посему и Гавриил, возвещая власть и силу рождающегося, возопил к Марии: Сам убо спасет люди Своя от беззаконий их[1724]. Люди [принадлежат] не человеку, но Богу, и не избавил бы мир от прегрешений вшедый в жизнь и начало бытия не получивший безукоризненное. Но при этом Сам, будучи неизбежно Богом и человеком, не разъемлемым надвое, но пребывающим единым, тем, что он родился от Девы, показал, что Он — человек, а тем, что без супружества и при сохранении родшей девою, Он засвидетельствовал, что Он — Бог, Спас миру Иисус Христос (Ин. 4, 42), пришедый на землю и поживший с людьми[1725].
Если же Христос есть просто человек, а не Бог–Слово, как же Он тогда основал вселенную в начале, если Его еще не было? Если же человек следует за творением (δημουργια), то ясно, что Христос не даровал бытие тем, кто прежде него, а родившись позже, простым человеком. И как же тогда Павел возопил: «Един Господь Иисус Христос, имже вся» (1 Кор. 8. 6)? Если Христом все [произошло], явно, что Христос и есть Бог–Слово, как говорит евангелист: «В начале было Слово, и Слово было к Богу, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через него стало» (Ин. 1,1). Если евангелист вопиет, что Словом вся быша, а Павел, истолковывая это, говорит: «Един Господь Иисус Христос, им же вся [быша]», то ясно, что Христос и есть Божие Слово.
Если поставить перед собой те выражения Писания, где Он назван Человеком: Петр, например, говорит: «Иисуса мужа от Назарета»[1726], Павел говорит: «О Муже, Егоже предустави» (Деян. 17, 31), а Сам Господь говорит о Себе: «Что мя ищете убити человека?» (Ин. 8,40), то пусть они поймут, что либо они покинули смысл Писания по дебелости, либо по лукавству обращают правильно написанное к своей злобе.
Ведь Христос поистине человек, но Он стал им, ранее не быв никем, кроме как Богом. Как Бог не создан, так и человек не призрачен, и как Он единосущен Отцу по Божеству, также Он единоплеменен (ομόφυλος) Деве по плоти, тем самым повсюду истина таинства сияет, а всякая ложь упраздняется. Если Дева родила не Бога, то эта Нетленная и не достойна большого удивления. Ведь многие иные женщины выносили праведных жизнью людей.
Если же речения пророческие, вострубляющие о грядущем неизреченном таинстве, вопиют: «Се дева во чреве примет и родит Сына и нарекут имя ему Еммануил» (Ис. 7,14), а Гавриил толкуя это, говорит: «С нами Бог» (Мф. 1, 23), то чего ради они лишают славы рождшую, по причине снисхождения рожденного?
Пусть они, пожалуй, поразмыслят вот о чем: всякое рождаемое, как он говорит, является сродным рождающей. Если же рождающая — человек, то и рожденный неизбежно будет человек. Справедливо вы говорите, о, противники![1727] Однако роженица, когда по природе (κατα φύσιν) придет ей срок родить, рождает сродное, а естественным родам предшествует растление, поелику смешение приводит к растлению[1728]. Но там нет и помину об этом неприличии (ϋβρς), чудо совершилось скоро вопреки логике.
Там, где рождение преестественно, там и рожденный — Бог. Опять же, мы исповедуем Его Тем же, Кто произвел мир, дал Закон, говорил Духом в пророках, а в последние дни воплотился и уловил апостолов на спасение языкам и народам.
Убежим нечистых и мутных потоков лжи — я имею в виду богоборные ереси, безумие Ариево, разделяющее нераздельную Троицу, дерзость Евномиеву, запирающую знанием (γνώσει) непостижимое естество (φύσιν), беснование Македониево, отделяющее от Божества неотделяемый исходный Дух и нововводное и невиданое сие кощунство, во много раз превосходящее по кощунству жидовство (' Ιουδαϊσμός). Ведь они сущего Сына отрицают, лишая корень ветви.
Они поистине вводят еще и иное, охуждая неоскверненную природу как многородную. Скажем вместе с Павлом: «Христос есть мир наш, сотворивый обоя едино» (Еф. 2, 14). Иудея и еллина Он крещением в единого нового создал человека, соединив силою то, что разошлось самой жизнью (τ*η πολιτε'ιφ). Пусть убоятся осуждения новотворцы за нечестие, коли поистине расстоящиеся объединены в согласие (συμφωνία), а у них выходит — Соединивший на двоицу разделен.
Впрочем, опуская долгие рассуждения, я перехожу к краткому изложению правой веры. Если кто и вправду хочет понять, что Он есть единый и единственный Сын, сущий прежде Авраама[1729], в последние дни возросший мудростью и возрастом[1730] по плоти (Божество всегда обладает своим совершенством [и не нуждается в возрастании]), то пусть вопросит Павла, и тот громогласно возвестит благочестие, показуя, что, произошедый от иудеев по плоти, Он пребывает Богом превечным.