Страница 45 из 78
Есть смысл всмотреться в сияющие лица богомольцев на наших пасхальных всенощных, в нашем третьем тысячелетии. Возможно, мы смотрим в лица еще не прославленных святых, на иконы, еще не ставшие чудотворными.
298 Прорыв в Вечность
Воскресение Христово как смысл жизни
Один из философов новейших времен спросил: стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить? Такой вопрос не задает себе ни кенгуру, ни бабочка. Никто из живущих только инстинктами не пытается осмыслить свое бытие. В человеке есть что-то выводящее его из круга обычных вещей и существ. Что-то властно требует от человека осмыслить свою жизнь.
Большинство людей слабы. Только поэтому они живут, не зная смысла жизни. Многие философы древности, дойдя до понимания, что жизнь их не укореняется в вечности, уходили из жизни самовольно. К счастью, они всегда были в меньшинстве. Большинство людей могут родиться и дожить до седин, инстинктивно убегая от острых и вечных вопросов. Вся драма христианской жизни заключается в том, чтобы пробудиться от спячки, но пробудиться не для тупика и самоубийства, а для прорыва в вечную жизнь. Вопрос очень серьезен.
Иоанн Кронштадтский сравнивал человека с цыпленком. Цыпленок рождается дважды. Вначале курица рождает яйцо. Курица страдает родовыми болями, но рожденное — еще не цыпленок.
Теперь его нужно высидеть и прогреть. Только после долговременного прогревания и сохранения из-под мертвой скорлупы проклевывается пушистая и мокрая, желтая и смешная жизнь.
Человек тоже должен родиться дважды. Вначале как лягушонок, как Маугли, как человеческий детеныш. Потом — как личность, как человек разумный, как сын Божий по благодати. Не родившийся дважды так и останется яйцом. И его удел — быть съеденным всмятку или вкрутую; быть съеденным в сыром виде человеком или животным. Детали неважны. Таких людей очень много. В свете сказанного особую красоту можно заметить в обряде освящения крашенок и во всем, что связано с пасхальным яйцом. В нем, как мы помним, — смерть для Кащея. Оно, как мы знаем, было подарено Тиберию Магдалиной. Все это, оказывается, потому, что мы на яйцо похожи.
Пробуждение для жизни сознательной и разумной можно сравнить с воскресением из мертвых. Воскресший Христос проявляет свое неотступное пребывание в нашем мире тем, что многие и многие, услышав Его Имя, прочитав Его слово, вкусив Его Тайн, сбрасывают погребальные пелены и, как бабочка из кокона, выпархивают ввысь, чтобы летать и жить новой жизнью.
Именно в этом — смысл празднования Воскресения Христова. Если мы не воскресаем от жизни мертвой и смердящей, если мы не поднимаемся и не начинаем ходить после долголетнего лежания во гробе (нерадения, уныния, ненависти), то вера наша тщетна (1 Кор. 15, 14).
Воскресение Христово одновременно и оправдывает человеческую жизнь, и дает ей смысл. Воскресение стоит посредине — между учением о загробном небытии и учением о перевоплощении. И то, и другое нападает на нас с обеих сторон. Одни сравнивают человека с растением, и коль скоро оно скошено смертью, спешат отдать его истребительному огню, как будто его никогда не было. Другие, чувствуя вечность в своей груди, но не веря в Христа, баснословят о прошлых и будущих жизнях в теле рыб, комаров, бизонов... Милосердный Христос спасает нас от одного и не дает впасть в другое. Своим уникальным, единственным Воплощением, Своей единственной искупительной Смертью и Воскресением Он открывает нам разум к пониманию того, что мы и вечны, и уникальны.
Христос воспринял в Свою ипостась всю человеческую природу. Это значит, что воскреснут все, и желающие этого, и не желающие; и знающие об этом, и никогда об этом не думавшие. Христос прожил на земле одну жизнь. Он больше не будет воплощаться, не будет распинаться, не будет больше воскресать. Это значит, что и мы проживаем одну жизнь, пишем ее на чистовик, а черновиков у нас нет.
Воплотившись и пострадав, Христос приобрел право судить людей. Как Бог, Он имел на это власть, но люди считали, что Он не имеет на это права. Люди думали, что Бог высоко и далеко, что Он свят и чист; а мы внизу, в грязи, в грехах, и между нами и Им нет ничего общего. «Тебе ли судить нас, копошащихся в грехах, подобно червям?» — могли сказать и говорили люди Великому на Небесах живущему Богу.
Поскольку Бог благ, этот аргумент — убийственен. Но чтобы вырвать его, как жало, из лукавых и празднословных человеческих уст, Бог лично, в Сыне Своем, соединился с человеческой природой, сошел к нам и стал одним из нас. Перед тем как воскреснуть, Он был Младенцем, питался грудью, плакал от голода. Он нуждался в тепле и защите. А потом рос и трудился, уставал и замерзал, голодал и ходил пешком. Его ругали земляки и хулили книжники, Его предал один ученик и от Него отказался другой. То, что можно пережить на земле, Он пережил и почувствовал нашей кожей. Он имеет право нас судить не потому, что Он — Бог, но потому, что Он — и Человек.
Ныне на подвиг души Своей Он будет смотреть с удовольствием (Ис. 53, 11). Там, где двое или трое собраны во имя Его, Он обещал пребывать таинственно среди них, и пребывает. В Его имя мы ныне празднуем, и Он, как Вождь и как Начальник нашего спасения (Евр. 2, 10), ведет нас в землю покоя. Здесь оправдание, и осмысление, и освящение нашего временного бытия.
Вся Церковь есть продолжающийся в истории, длящийся и, как луч, пронизывающий толщу веков факт истинного Воскресения Иисуса Христа из мертвых. Из этого Источника проистекает мужество мучеников, мудрость святителей, терпение преподобных, милосердие бессребреников. Всякий подвиг и всякая святыня из этого Источника питается. И даже если мы не преподобные, не мученики и не святители, мы все равно живем и дышим этим единственно новым фактом из жизни человечества. Пусть даже этого и не осознаем.
Хотя хорошо бы осознавать. Ведь ум и сердце нужны зачем-то.
299 Из пушки по воробьям
Несколько претензий к Майе Кучерской
Протоиерей Андрей Ткачев:
Для меня очевидно, что роман «Бог дождя» вырос из личной драмы. Так сказать, в духе женской лирики: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Я думаю, что свои падения и преткновения нужно исповедовать, а не превращать в тему литературного произведения. Свои порезы и ушибы нужно показывать только врачу, а не всему честному народу. Иногда на уродстве и личной трагедии можно зарабатывать. Так зарабатывают карлики в цирке. Их профессия — это их уродство. Но это единственный или почти единственный, наряду с калеками, просящими подаяния, случай, когда личную трагедию можно тиражировать и жить за ее счет. А вот с писательским трудом вопрос серьезней.
Взыскательный творец скорей согласен сжечь свою рукопись или, сложив вчетверо машинописный лист, подложить его под ножку шатающегося стола. Свободное отношение к творчеству позволяет покрывать своими «писаниями» банки с вареньем или вешать их на гвоздь в известном месте. Спесивая уверенность в том, что «труды мои ценны», вера в то, что смесь моих сублимаций является «нетленкой», свойственна человеку эгоцентричному, умненькому и горденькому.
Почему бы не сжечь — а-ля Гоголь — свои писания? Зачем доставать из пыльных чемоданов надрывную юношескую прозу десятилетней давности? Неужели это так важно для церковных людей? Ведь книга обращена к ним в первую очередь.
В книге нет ни одного положительного церковного персонажа. Одни похожи на сегодняшних ультраортодоксов, помешанных на монархии, канонизации Распутина и трех шестерках. Другие асоциальны — бросили учебу и работу, обвешали дом иконами и православно богемтсвуют. Батюшка тоже из артистов, издерган, как девочка, любитель музыки и выпить не дурак. Вся православная среда в пространстве книги — это среда косящих под православие московских интеллигентов. Только один мужичок, которому в армии что-то отбили, стал серьезным и пошел в семинарию. Но из поля зрения автора он пропал, и узнать о нем больше мы не можем, поскольку острому взгляду интеллектуального писателя такие персонажи неинтересны.
Бабки злы, попы — мерзавцы, между хорошими книжками и повседневной жизнью неизмеримая пропасть. Юношеские полеты и восторги сменяются хлебанием помоев из взрослого корыта. Такова церковная жизнь в глазах Майи Кучерской. Это неправильное видение, и я буду спорить с госпожой сочинителем.
Грибоедов вывел на страницах «Горя от ума» полковника Скалозуба. Тупой безграмотный солдафон. «И золотой мешок, и метит в генералы». А между тем, недавно отгремела война 12-го года. Был огромный патриотический национальный подъем. Пропахшая порохом и украшенная ранами армия была высока в глазах народа. Что, нельзя было изобразить другой образ военного: образ человека храброго, жертвенного, умного? Что, не было таких? Зачем было высмеивать человека в мундире на страницах комедии? Розанов был прав: Россию профукали литераторы. Все-то им неймется. Все-то их нежные души (безусловно, святые) терзаются грехами и грязью окружающей жизни.