Агнец Божий

Аскетам Восточной Церкви эта идея чужда. «Мистика подражания Христу, которую мы наблюдаем на Западе, чужда духовной жизни Восточной Церкви»[154], ибо это не её путь. Попытки подражать Христу могут приблизить человека к Спасителю только чисто внешне. Такая установка Восточной Церкви сразу может показаться достаточно странной. Почему в своей жизни христианин не может поступать так, как поступал Христос? Почему он не может считать Спасителя образцом всего своего бытия? Разве св. ап. Павел не велел христианам облечься во Христа (ср. Рим. 13, 14), то есть уподобиться Ему – не внешне, но внутренне? Однако, если мы углубимся в восточное переживание Христа как Агнца Божьего, тогда неприятие идеи подражания Христу нам станет понятным. Человек может и должен соединиться со Христом: это непреложная истина всего Христианства – в том числе и Восточной Церкви. Однако путь Восточной Церкови к этой истине отличен от пути Западной. Он другой, другой потому, что и Самого Христа Восточная Церковь переживает и осознает иначе, нежели Западная.

Как уже не раз говорилось, Христос для Восточной Церкви есть полнота божественного и человеческого. Такой целостный взгляд на Христа, без попытки отделить Его Божество от Его Человечества, такой вселеннский взгляд, объемлющий небо и землю, как раз и свойственен Восточной Церкви. И именно исходя из этого, Восточная Церковь осмысляет и прославляет Христа. Так кто же может осмелиться осуществить эту полноту в себе –

Но ведь, как уже говорилось, эта внешняя сторона исторической земной жизни Христа Его не исчерпывает. Земная жизнь Христа не раскрывает и не выражает вселенской полноты Христа. Кенотическая форма этой жизни или, иначе говоря, образ раба скрывает от нас Лицо Христа и не позволяет нам увидеть Его, понять до такой степени, чтобы смочь Ему подражать. Поступки Христа в Его земной жизни не однозначны. Когда нас охватывает желание им подражать, мы тут же сталкиваемся с неразрешимыми противоречиями. Какому Христу мы должны подражать? Тому ли, Который изгнал торговцев из храма, или Тому, Который подчинился иудеям на Елеонской горе? А может Тому, Который не осудил прелюбодейницу, или Тому, Который адским судом грозит фарисеям и знатокам Писания? Глубокой антиномией отмечена вся земная жизнь Христа. Мы этой антиномии не в силах разрешить, ибо это означало бы понимание существа не только человечности, но и божественности. Поэтому вряд ли мы можем подражать этой противоречивой жизни, сделав отдельные события и поступки этой жизни мерой своих поступков. Восточная Церковь упрекает западных христиан, будто те, желая подражать Христу, забывают о Его Богочеловеческой полноте, а если и не забывают, то поддаются искушению змея и пытаются быть «как боги» (Быт. 3, 5).

В этом отношении подражание Христу превращается, объективно говоря, в гордыню западной духовности, даже несмотря и на смиренность отдельных христиан. Источник идеи подражания Христу восточные богословы видят в Западном антропоцентризме, следотовательно, в попытках основой или началом начал считать не Бога, но человека. Ведь подражение всегда допускает, что человек первым начинает идти за другим; что он движется по направлению ко Христу, словно Христос живет где-то по ту сторону человека. Восточной Цекви это чуждо. Поэтому в своих аскетических практиках она и не поддерживает идею подражания Христу.

Однако неприятие идеи подражания Христу отнюдь не означает, что Восточная Церковь не знает того созревания и возрастания во Христе, о котором говорит св. ап. Павел (ср. Еф. 4, 13-15); того болезненного рождения в муках, пока «не изобразится» в нас Христос (ср. Гал. 4, 19). Восточная Церковь очень хорошо знает, какие изменения происходят с человеком живущим во Христе и в своей практике всячески способствует этому изменению. Однако все это осуществляется по-другому. Для Восточной Церкви Христос не пример для подражания, но первообраз человека. Различие в том, что пример или образец носят нравственный характер, а первообраз – онтологический. Пример побуждает нас подниматься выше, идти за ним, подражать. Первообраз же сам нисходит в нас и раскрывается там, пронизывая все наше бытие. Пример живет рядом с нами. Первообраз живет в нас, в глубинном основании нашего бытия. Примером для нас служит пресвятая Божия Матерь Мария: это Восточная Церковь явно подчеркивает. Но Христос для нас больше, нежели пример: Он наш первообраз. Марии мы можем подражать, однако во Христе мы должны жить, ибо Христос присутствует не рядом с нами, но в нас как носитель нашего бытия: мы созданы Им и для Него (Кол. 1, 15-17; 3, 10); мы Им держимся не только морально, но и онтологически.

Поэтому это созревание и возрастание во Христе, если мы назавем его 'подражанием' и начнем осуществлять, следуя примеру добродетелей Христа, приобретет слишком морализированный и черезчур психологизированный характер.

Таким образом Восточная Церковь путь человека к христианскому совершенству определяет не как подражание Христу, но как жизнь во Христе. Именно так назвал этот путь и Н. Кавасила из Фессалоник (род. 1320) в своей книге «Семь слов о жизни во Христе» («Peri tes en Christo dzoes»), которая появилась на столетие раньше, нежели книга Фомы Кемпийского «О подражании Христу. Названия этих двух книг отражают и два способа осуществления христианином своего предназначения на земле – быть новой тварью, искупленной кровью Христа и включенной водами Крещения в Его Царство. Способ совершенствования западного христианина есть подражание Христу. Способ возрастания восточного христианина естьжизнь во Христе. Названия этих двух книг словно символизируют восточную и западную аскезу. Книга Н. Кавасилы «Семь слов о жизни во Христе» для Восточной Церкви также значима, как и книга «О подражании Христу» Фомы Кемпийского для Западной, хотя книга Кавасилы и уступает в популярности книге Фомы Кемпийского.[155]

Оснавная идея сочинения Н. Кавасилы содержится в том, что не мы ищем Бога, но Бог ищет нас. Отношение западного человека к Богу часто называют смятенным, неспокойным. Это отношение нашло четкое отражение в известном изречении бл. Августина:«Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе – fecisti nos ad te, et inquietum est cor nostrum, donec requiescat in te».[156] В начале своей «Исповеди» бл. Августин поднимает весьма характерный для западной христианской души вопрос, именно – «надо ли сначала познать Тебя, или воззвать к Тебе – scire te prius sit, an invocare».[157] Однако бл. Августин тут же осознает, что все это второстепенно, ибо кто может воззвать к Богу, не зная Его, и кто может познать Его, если не ищет Его? Искание Бога – вот что главное, ибо «ищущие найдут Его, и нашедшие восхвалят Его – quaerentes enim, invenient eum, et invenientes laudabunt eum».[158] И бл. Августин и решается: «Я буду искать Тебя, Господи – Quaeram te, Domine».[159] Искание Бога это чисто западный путь человека к Богу. Поэтому бл. Августина не без основания считают зачинателем этого пути. Характерно то, что на Западе даже потеря Бога, которая нашла отражение в атеизме, проявляется в исканиях Бога. Ницшевские вопли – «Я ищу Бога! Я ищу Бога!», которые предваряют извещение базарной толпе о смерти Бога, вполне вписываются в общее настроение западного человека.

Ведь западный человек сам убил Бога: даже провозгласитель Его смерти, по Nietzsche, является убийцей Бога; все виновны в том, что Бог умер в душе современного человека. Но все же этот богоубийца берет в руки фонарь и идет на поиски им же убитого Бога. Даже сегодняшний коммунистический атеизм часто определяют как ненахождение Бога, что означает бесплодные Его поиски. Во всей духовной истории Запада – от бл. Августина до Nietzsche – искание Бога есть способ общения человека с Богом.[160]

Этой смятенности западного человека в поисках пути к Богу Восточная Церковь противопоставляет жажду Бога, которая направлена к человеку: главный акцент здесь ставится не на восхождении человека ко Христу, но на нисхождении Христа к человеку. «Ибо не сами мы подвиглись или взошли к Богу, – говорит Кавасила, – но Он Сам пришел и нисшел к нам. Ибо не мы искали, но мы взысканы были (выделено автором – А. М.), потому что не овца искала пастыря, и не драхма госпожу, но Сам Он приник на землю и нашел образ, и был в тех местах, где блуждала овца, и поднял ее и возставил от блуждания».[161] И в другом месте: «Ибо не на месте пребывая призывает к себе раба, но Сам, низойдя, ищет его».[162] Если же мы переживаем Христа как пример, то тогда мы переживаем Его Так, словно Он «пребывает на месте», что значит – статично. Правда, и в этом случае Он призывает нас, однако Сам не движется по направлению к нам. Если же мы переживаем Христа как первообраз, то тогда в нашем переживании Он предстает удивительно динамичным: Он, нисходя на наш уровень бытия, Сам приникает к Своему подобию – человеку и его восстанавливает. Восточная Церковь снимает с человека инициативу и активность, когда он идет к зрелости – «в меру полного возраста Христа» (Еф. 4, 13) – и переносит их на Христа – о чем свидетельствует кенозис Христа, принятие Им образа раба. Именно это доходит до нас и нас изменяет.