Страница 4 из 6
Митрополит Иона в известительном послании на Литву о своем постановлении между прочим пишет: «Коли было в Цариграде православие», до тех пор и московские князья «оттуда приимали благословение и митрополита», а теперь, подразумевается, там православия нет. Собор епископов московских в послании по случаю прихода в Литву униата Григория также утверждает, что «ныне цареградская церковь поколебалася, от нашего православия отступила».
Если, таким образом, русские увидели, что греков они переоценили в смысле верности православию, то, может быть, они недооценивали с этой стороны самих себя? Передовым человеком в такой именно коренной ломке взглядов явился русский книжный иеромонах из Суздаля Симеон, очевидец падения греков во Флоренции, взятый в далекое путешествие епископом Авраамием Суздальским в качестве протоколиста событий.
В своей «Повести об осьмом соборе» этот официозный литератор, начав с тона сдержанного, переходит в тон резко критический и, наконец, возвышается, как публицист, до мыслей новых и смелых о высоте русского православия. Он утверждает: «В Руси великое православное христианство боле всех». Московского князя он называет «благоверным и христолюбивым и благочестивым истинным православным великим князем, белым царем всея Руси» – такова зачаточная формула мысли о переходе царства на Русь.
Подводя итог развернувшимся событиям в 1461 г., по поручению московской власти тот же Симеон, или Пахомий Серб, или какой-то другой литератор на основании «Повести» Симеона и всех других материалов пишет: «Слово избранно от святых писаний, еже на латыню и сказание о составлении осьмого собора латыньскаго, и о извержении Сидора Прелестнаго, и о поставлении в русской земли митрополитов, о сих же похвала благоверному князю Василию Васильевичу всея Руси».
Здесь уже открыто и смело проводится тенденция о превосходстве, единственности русского православия и московском великом князе как царе православия, ибо, как известно, великому князю Василию Васильевичу преимущественно принадлежит решимость отвергнуть митрополита Исидора с его унией. «Достоит же удивитися разуму и великому смыслу великаго князя Василия Васильевича, – пишет летописец, – понеже о сем Исидоре митрополиты все умолчаша и воздремаша и уснуша; един же сей богомудрый и христолюбивый государь великий князь Василий Васильевич позна Исидорову прелесть пагубную, и скоро обличив посрами его, и вместо пастыря и учителя злым и губительным волком назва его».
Лишь после этой смелой инициативы «вси епискупи... возбудишася; князи и бояре и велможи и множество христиан тогда вспомянуша и разумеша законы греческия прежния и начаша глаголати святыми писании и звати Исидора еретиком». Слово избранно открывает собой цемую серию восторженно-патриотических произведений юной русской публицистики, служащих ярким выражением только что родившегося русского национального самосознания, гордого и счастливого своей осознанной благодатной миссией обладания сокровищем чистого православия и именно в этом полагающего высший смысл московской государственности.
«Ныне убо,– читаем в Слове, – во временах богопросвещенная земля русская, святым правлением Божия церкви, тебе подобает во вселенной под солнечным сианием с народом истиннаго в вере православья радоватися, одеявся светом благочестия, имея покров Божий на себе многосветлую благодать Господню, исполньшися цветов богозрачне цветущих – Божиих храмов...
и збор святого пениа величаемых, державою владеющаго на тебе, богоизбранного, боговзлюбленнаго, богопочтеннаго и богопросвещеннаго, и богославимаго богошественника, правому пути богоуставнаго закона, и богомудраго изыскателя святых правил, благаго ревнителя о Бозе и споспешника благочестию истиннаго православия, высочайшаго исходатая благоверию, богоукрашеннаго и великодержавнаго, благовернаго и благочестиваго, великаго князя Василия Васильевича, боговенчаннаго православью царя всея Руси».
В этом ненасытном нанизывании любовно-похвальных эпитетов, как бы в светском акафисте, слышится и горячее желание, чтобы это было именно так, и как бы усилие словами покрыть то, чего недостает. Автор, конечно, понимает, что московскому великому князю и Москве недостает формально признанного титула царя и царства. И он даже придумывает этому своеобразное объяснение.
Он сообщает, будто греческий царь Иоанн Палеолог в бытность на соборе в Италии сделал такое заявление: «Царь же тогда кир Иоан извествоваше сицево слово Еугению, папе Римскому и всем бывшим ту: яко восточнии земли суть большее православие, высшее хрестьянство Белая Русь, в них же есть государь брат мой Василей Васильевич, ему же восточнии прислухают и велиции князи с землями служат ему: но смиренна ради и благочестиа, величеством разума и благоверия не зовется царем, но князем великим Русских земель православия».
Вскоре, как известно, особенно после брака Ивана III с племянницей последнего Палеолога Зоей-Софьей у Москвы появилась и формальная опора для провозглашения себя царством. Тогда и официальный язык московских дипломатов, и свободный язык публицистов приобретают в этом смысле совершенно уверенный тон.
Но опять-таки в этом убеждении о наступлении на Руси эпохи православного вселенского царства ни «литература», ни книжные домыслы не были главной движущей силой.
Оно родилось в религиозном опыте московской и государственной, и церковной власти и прошло длительное горнило страданий и борений церковной совести. Нелегко было зачеркнуть исторический авторитет греков. Неизмеримо труднее – преодолеть канонический авторитет церкви-матери. Назревший вопрос об автокефалии русской церкви в эту минуту должен был решиться под давлением необходимости. Метрополия отступила от православия.
Ее филиальные части имели не только право, но и обязанность, хотя бы на время, во имя православия объявить себя независимыми. Русские не сделали этого, хотя весьма нуждались в автокефалии. Они истощили все усилия и способы, чтобы получить ее канонически легитимно, и если не достигли этого вполне, то в конце концов по вине Константинополя и по вине опасных посягательств униатской интриги, грозивших произвести в русской церкви тяжелую смуту.
История скрупулезных страданий русской канонической совести в вопросе о самостоятельном поставлении митрополита Ионы (1448), что было равносильно началу автокефалии, представляет одно из выдающихся свидетельств русской религиозной добросовестности [3]. Столь же добросовестно выстрадана была великим князем Василием Васильевичем неожиданно свалившаяся на него крайне ответственная задача: стать на страже православия, которое пошатнулось в самом его святилище – Цареграде и грозило, таким образом, исчезнуть во всем мире.
«Мы же убо худии, – писал великий князь последнему василевсу Константину, – Богом наставляеми ни во что же вменихом его и самого (т.е. Исидора) и принесенное им злочестие отвергохом, яко изсохль травную; от того же пакы времен и попечение начахом имети о своем православии, о безсмертных единородных наших душах и часех смертных, и о предстании нашем в он будущий страшный день судный пред Судящим вся съкровенная и наша деневная мысли и дела...
»
9
Но вот пал Константинополь. Событие, вновь потрясшее православный восток, а русских людей в особом смысле. Событие, происшедшее через 15 лет вслед за греческой унией с латинянами, явилось для русских многозначащим знамением: и карой греков за предательство веры отцов своих, с отнятием от них царского венца, и – знамением милости Божией к русской земле, соблюдшей православие и оставшейся единственным в мире оплотом правой веры, а следовательно, и единственной наследницей православного царства.
«Сами дети знаете, – писал митрополит Ион в окружном послании 1459 г., – сколько бед перенес царствующий град... однако же нисколько не пострадал, пока греки соблюдали благочестие. А когда они отступили от благочестия, сами знаете как пострадали, каково было пленение и убийство; и уж о душах их – один Бог весть!» Составитель повести о падении Царьграда перефразируя текст юго-славянской хроники Манассии, пишет «Сия убо вся благочестивая царствия – греческое и сербское, босанское и арбазанское грех ради наших Божиим пoпущeниeм безбожнии Турци поплениша и в запустение положиша и покориша под свою власть.