Страница 5 из 6
Наша же Руссийская земля, Божиею милостию и молитвами Пресвятыя Богородицы и всех святых чудотворец, растет и младеет и возвышается. Ей же, Христе Милостивый даждь расти и младети и расширятися и до скончания века». Скончание века многими тогда ожидалось скоро, в 1492 году (конец 7000 лет от сотворения мира). Стало быть, новое вселенское царство – Москва по всем вероятиям должно быть последним и отвечающим за судьбы православия на страшном суде.
Эта прибавка эсхатологических настроений только повышала веру в реальность царственного наследования Москвы, которая закрепилась и по миновании страшного срока – 1492 г. Изданная в этом году московской митрополией пасхалия на восьмую тысячу лет между прочим гласит: «Ныне прославил Бог в православии просиявшаго благовернаго и христолюбиваго великаго князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя Константина новому граду Константиню – Москве и всей русской земли и иным многим землям государя».
В соблазнительном противоречии с высоким самочувствием Ивана III как наследника греческого благословенного царства, особенно после венчания его в 1472 году с византийской принцессой и усвоения себе византийского герба – двуглавого орла, стоял факт тяготевшей над страной зависимости от татарской орды, официально именовавшейся по-русски «царством».
Басурманский бич Божий, наказавший греков, не должен был бы касаться народа, в огне искушения сохранившего православие. Идея наступления русского царства стала мощным духовным стимулом, чтобы покончить с унизительной татарской неволей. Обескуражившее на первых порах Ивана III нашествие хана Ахмата в 1480 г. было отброшено и закончилось полным освобождением благодаря энергичному давлению на великого князя русского патриотического мнения, выраженного голосами иерархов.
До этого времени линия поведения русской церкви в отношении к «царям» ордынским была линией пассивной лояльности. Теперь в сознании ее произошел целый переворот. Мириться свободная автокефальная церковь в последнем свободном православном царстве на земле с уродливым, незаслуженным басурманским засилием уже не могла. И к колебавшемуся великому князю Ивану Васильевичу обращены были новые дерзновенные речи.
Так, например, Ростовский архиепископ Вассиан писал ему: «И мы прощаем, разрешаем, благословляем тебя идти на Ахмата не как на царя, а как на разбойника, хищника, богоборца; лучше солгавши получить жизнь, чем соблюдая клятву погибнуть, т.е. пустить татар в землю на разрушение и истребление всему христианству и уподобитися окаянному Ироду, который погиб, не желая преступить клятвы.
Какой пророк, какой апостол, или святитель научил тебя, великаго русских стран христианскаго царя повиноваться этому богостудному, оскверненному, самозванному царю?» Вчера еще «законный», сегодня уже «самозванный», ибо – «богостудный и богоборец», не мыслимый в звании «царя» православного царства. Целая революция в умах! Сформировавшееся национальное сознание в теократическом мировоззрении Византии нашло ясные мерки и новые оценки для всех сторон окружавшей действительности.
Иван Васильевич III уже начал писаться царем и самодержцем: «Божиею милостью царь всея Руси»,– возбуждая тем даже дипломатические конфликты. А Василий Иванович III (1505-1533), по словам летописи, составил себе «особую титлу великия державы и тако в посольских грамотах и в летописных исторьях писать себе повелел, имже званьем в русской земли даже и от великаго князя Рюрика никто от рода их таковым самодержательством не писашеся и не нарицашеся, яко же сице сей: Божиею милостию царь и великий князь», и стал систематически, настойчиво титуловать себя так во внешних сношениях.
Тут не только ступень политического развития страны, но и религиозно-церковного возрастания. И даже более: именно церковное возрастание как первенствующий двигатель политических решений. Параллелизм нарастаний с преобладанием фактора духовного, идеологического. Ясный, смелый, определенный и увлекательный язык публицистики того времени свидетельствует о том, где именно тогда бился пульс национальной жизни и чем горело ее сознание, управлявшее волей и творчеством.
Посольский толмач Дмитрий Герасимов написал «Повесть о белом клобуке», где он доказывал, что эта святыня потому чудесным образом перешла на Русь, что «ветхий Рим отпаде славы и от веры Христовы гордостию и своею волею; в новом же Риме, еже есть в Коньстяньтин граде насилием агарянским такоже християнская вера погибнет.
На третьем же Риме, еже есть на русской земли, благодать Святаго Духа возсия, яко, – говорится далее в форме пророчества, изрекаемого папой Сильвестром, – вся християньская царства приидут в конец и снидуся во едино царство русское православия ради. Яко же бо от Рима благодать и слава и честь отъята бысть, тако же и от царствующаго града благодать Святаго Духа отъимется в пленение агарянское, и вся святая предана будут от Бога велицей рустей земли во времена своя, и царя русскаго возвеличит Господь над многими языки, и под властию его мнозие царие будут от иноязычных, и патриаршеский великий чин от Царствующаго сего града такожде дан будет рустей земли во времена своя, и страна та наречется светлая Россия, Богу тако изволившу прославити тацеми благодарении русскую землю, исполнити православия величество и честнейшу сотворити паче первых сих».
Итак, без колебаний: Москва – Третий Рим, и даже более славный, чем первые два. Для времени Дмитрия Герасимова это, конечно, vaticinium post eventum. Но все-таки примечательно возвышение поэтического вдохновения и до буквального пророчества о грядущем русском патриаршестве: «желание есть отец мысли», – да и теория царства без этого не полна.
В то же время целый цикл сказаний о «Мономаховом венце» развивает мысль о переходе знаков царского сана из Вавилона через Египет, Рим, Византию на Русь.
10
Окончательную и самую сильную формулировку сложившихся в русском обществе высоких представлений о новых теократических правах и обязанностях русского государства и его самодержавных (т.е. не зависимых от чужой власти) правителей дает учительный старец Псковского Елеазарова монастыря Филофей в своих посланиях к дьяку Мисюрю Мунехину и великим князьям Василию III и затем Ивану IV.
Церковь православная, как апокалиптическая жена, сначала бежала из старого Рима в новый «еже есть Константинь град, но ни тамо покоя обрет, съединения их ради с латынею на осьмом соборе. И оттоле Константинопольская церковь раздрушися и положися в попрание, яко овощное хранилище. И паки в третий Рим бежа, иже есть в новую великую Русию. Се есть пустыня, понеже святыя веры пусти беша, и иже божественнии апостоли в них не проповедаша, но последи всех просветися на них благодать Божия».
Судьба церкви тесно связана с судьбами христианских государств: «Вся христианская царства потопишася от неверных; токмо единаго государя нашего царство едино благодатию Христовою стоит». Стало быть, оно и есть богоизбранное царство – последний сосуд православия до дня наступления вечного Царства Божия. «Внимай Господа ради, – обращается Филофей к великому князю, – яко вся христианская царства снидошася в твое царство; посем чаем царства, ему же несть конца»; или иначе: «Вся христианская царства снидошася в твое едино: яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти; твое христианское царство инем не останется».
Отсюда сама собой понятной становится и провиденциально-церковная роль русского великого князя. «Един ты, – пишет наш старец Василию III, – во всей поднебесной христианам царь». «Един есть православный русский великий царь во всей поднебесной, – говорит он в послании к Ивану Васильевичу, – якоже Ной в ковчезе спасенный от потопа, правя и окормляя Христову церковь и утверждая православную веру».
Последним выражением ясно дается знать, что самая существенная функция царской власти – это защита веры и церкви Христовой; великий князь московский поэтому является «браздодержателем святых Божиих престол святыя вселенския соборныя апостольския церкви Пресвятыя Богородицы честнаго и славнаго ея Успения, иже вместо костянтинопольския просияла». Вместе с «вселенским» царем на Москве титул «вселенской» здесь приписывается и символу церкви – Успенскому собору, заменившему вселенскую св. Софию, лишенную креста.