Страница 3 из 6
греки снова разделили русскую митрополию в пользу кандидата Литвы митрополита Романа, и патриарх Каллист, зная, как это горько для Москвы, пишет великому князю Ивану Ивановичу, что все это произошло «по решению и приговору нашей мерности, а равно священного собора, и должно иметь силу и твердость согласно с распоряжением и определением высочайшего и святого моего самодержца». Такие формулы повторяются многократно.
Эта система введена была на Руси и как факт действующего церковного права, и как доктрина, настойчиво предлагаемая особенно в минуты сомнений и колебаний. А до сомнений и колебаний довели смиренных и церковно законопослушных русских людей сами греки своим соблазнительным, беззаконным и подкупным образом действий по отношению к русской митрополии при св.
митрополите Алексии, поставив на его место Киприана, и особенно после его смерти произвольным поставлением в митрополиты Пимена, учинив десятилетнюю смуту в русской церкви. Новый великий князь Василий Дмитриевич (1389-1425), желая покончить смуту великодушным компромиссом, принял митрополита Киприана. Но, выражая наболевшее общественное мнение русских о предательствах византийского двора, воспретил упоминать имя василевса в синодиках (диптихах)
и частным образом говорил: «Мы имеем Церковь, а царя не имеем и знать не хотим». За это патриарх Константинопольский Антоний задал целый выговор великому князю и прислал следующий урок из византийского канонического права:
«Святой царь занимает высокое место в церкви; он не то, что другие, поместные князья и государи.
Цари вначале упрочили и утвердили благочестие во всей вселенной; цари собирали вселенские соборы; они же подтвердили своими законами соблюдение того, что говорят божественные и священные каноны о правых догматах и благоустройстве христианской жизни, и много подвизались против ересей... И если, по Божию попущению, язычники окружили владения и земли царя, все же до настоящего дня царь получает то же самое поставление от церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром и поставляется царем и самодержцем ромеев, т.е. всех христиан.
На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами, и этого преимущества не имеет никто из прочих князей или местных властителей... Невозможно христианам иметь церковь, но не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе и общении между собой и невозможно отделить их друг от друга.
Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против церкви и вводили развращенные догматы... Послушай верховного апостола Петра, говорящего в первом соборном послании: «Бога бойтесь, царя чтите»,– не сказал «царей», чтобы кто не стал подразумевать именующихся царями у разных народов (!), но «царя», указывая на то, что один только царь во вселенной. И какого царя это (повелевает чтить апостол)?
Тогда еще нечестивого и гонителя христиан! Но как святой и апостол провидя в будущем, что и христиане будут иметь одного царя, поучает чтить царя нечестивого, дабы отсюда поняли, как должно чтить царя благочестивого и православного».
7
Эта история единого православного царства мыслилась греками как продолжение ветхозаветной священной истории и потому отправлялась от откровений пророка Даниила о преемственной смене четырех царств.
Так создалась величественная рама, в которую входила вся мировая история. Четвертое Даниилово царство («человеческое»), по согласному мнению толковников, должно было существовать до скончания века и отождествлялось с Римской-Ромейской империей. Хронографы, популяризировавшие эту теорию, через славянские их переводы рано ставшие известными и русским, обыкновенно пишут так: «Ассирийское царство раззорися Вавилоняны; Вавилонское царство раззорися Персяны; Перское царство раззорися Македоняны; Македонское царство раззорися Римляны; Римское царство раззорится Антихристом».
«Ромейское царство, – говорит позднейший излагатель теории, – неразрушимо, яко Господь в римскую власть написася»,– т.е. неразрушимо потому, что Иисус Христос по плоти был римским подданным, что, следовательно, и христианская церковь должна всегда состоять под охраной римской государственной власти. Таким образом, судьба Церкви и православия тесно связывалась с политическими судьбами Ромейского царства.
Но политические судьбы переменчивы, и эти перемены тихой сапой подрывали стройность теории.
Слабым местом ее было уже то, что пришлось ввести в нее скользкую деталь, а именно идею преемственного передвижения христианского царства. На возможное недоумение, почему же, при неразрушимости римского царства, центр его уже не в Риме хронографы отвечали, что ветхий Рим, спустя семь веков, впал в Аполлинариеву ересь, прельщенный Карулом царем, и его место занял Константинополь.
А не поколеблется ли и Новый Рим и не перейдет ли царство в другое место? На этот неприятный вопрос греки отвечали себе просто твердой уверенностью, что этого не будет. Патриарх Фотий говорил: «Как владычество Израиля длилось до пришествия Христа, так и от нас – греков, мы веруем, не отнимется царство до второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа».
Но печальная действительность противоречила этой уверенности. Не говоря уже о неуклонном приближении волны турецкого потопа, даже соседние православные славянские державы начали именоваться царствами, а их князья и крали венчаться «царями и самодержцами» с расчетами взять самый Царьград. Правда, их столицы пали от турецкого меча еще раньше, чем Константинополь.
Но крушение их юных, неокрепших надежд на преемство православного царства не прошло бесследно и для Руси. Раненое национальное чувство подсказало славянским пришельцам на Русь (митрополит Киприан, Пахомий и др.) перенести свои радужные упования на таинственную новорожденную столицу северного славянского «царства» – Москву – и желать видеть в ней «Новый Царьград».
Так, по существу идеологии и по сумме внешних исторических обстоятельств, мысль о «передвижении и преемстве» вселенского православного центра стала мостом, по которому в определенный момент перешла на Русь вся величественная византийская историческая концепция и дала мгновенно полное, богатое и законченное до художественной цельности содержание уже выношенному в глубине народного сознания самочувствию «святой Руси».
Культурные и книжные русские люди облекли в плоть и кровь теории бесформенное национальное чувство. Случилось это в обстановке исключительно ярких событий и обстоятельств. Чисто русские и местные переживания вызвали усиленную духовную работу в русских людях, и они вплотную придвинуты были к необходимости перенять от греков издавна им известное учение о православном государстве и применить его к себе.
В этом оригинальном национальном движении исчезает, как побочная деталь выше отмеченное юго-славянское влияние. Русь сама нашла в себе силы ответить на вставший пред ней трагический вопрос о судьбе православия во всем мире.
8
Греки потрясли русских своей изменой православию на Флорентийском соборе (1439). Эта измена легла незабываемой гранью в истории их взаимных отношений.
«Солнце православия померкло», сам вселенский царь с патриархом поцеловали туфлю папы! Наступило страшное затмение православия, голгофский мрак и трепет объял русские сердца. Авторитет греков умер. До сих пор отрочески покорные ему русские вмиг стали религиозно совершеннолетними, покинутыми только на самих себя. Это был многозначительный духовный толчок, скристаллизовавший русское религиозно-патриотическое сознание.
Произошла переоценка самого мерила православности.
Когда в Пскове один защитник двоения аллилуии, ходивший перед самым флорентийским собором в Константинополь и на Афон, стал ссылаться в подтверждение своего мнения на греческий обычай, то ему отвечали, что патриарх Иосиф с русским митрополитом Исидором и с папою римским учинили VIII собор в граде Флорензе фряжском, что на соборе этом, который был на «сих летах», греки «к своей погибели от истины отвернулися» и что, следовательно, «не подобает нам принимать от греков нового учения и развращатися от греческой земли; на месте святе, сиречь в соборной и апостольстей церкви Константиня града теперь уже мерзость и запустение».