Страница 54 из 122
к главнейшей из них – Эфесской, отличалось суровым и грозным тоном.472 В перечисленных фактах все замечательно: епископ Римский окружным письмом обращается ко многим и, может быть, ко всем церквам – он, очевидно, чувствует себя, так сказать, хозяином в церковных делах; он обращается при этом не собственно к церквам, а к епископам, следовательно, сами иерархи (что доселе не было в обычае) как бы привлекаются к ответу перед папой по данному вопросу; очень замечательно и то, что ответы епископов, ответы, которые выработаны ими на соборах, посылаются ни в какое другое место, а в Рим; – Рим, таким образом, является какой то высшей инстанцией в спорном деле. Но на этом не окончились сношения Виктора со своей церковью. Папа Виктор обнародовал свое решение вопроса о Пасхе, составленное на Римском соборе, обнародовал, очевидно, как норму, которая должна служить руководством для прочих церквей.473 Затем последовал со стороны римского епископа важный шаг: когда он получил от Поликрата Эфесского соборное определение, в котором малоазийские епископы очень смело утверждали правоту своего празднования Пасхи, отличного от римского, то епископ Римский написал письмо малоазийцам, в котором провозглашалось отлучение малоазийских церквей от союза со всей остальной церковью.474 Нам нет надобности подвергать критике поведение папы в споре о Пасхе (Евсевий, V, 23–25).
Важно то, что Виктор уже является в видной роли охранителя «общего единения» церковного: он, епископ Римский, заявляет своей деятельностью, что в вопросах церковной жизни ему принадлежит право определять, чем должно условливаться общее единение церкви.475ревность, в лице некоторых епископов, неодобрительно отнеслась к притязательному вмешательству Виктора в дела Восточной церкви (Евсевий, V, 24); и доселе в церковно исторических курсах не римско католических писателей рассказанная нами история папы Виктора обыкновенно ставится в вину этому папе; но поступающие таким образом, кажется, не должны упускать из внимания, что папа Виктор ратовал за правду: известно, что римские воззрения касательно празднования Пасхи потом стали общеобязательными для всей церкви. И, значит, папа может быть до известной степени признан не властолюбцем, а поборником церковного благочиния. Таково было положение римских епископов во II веке.476
Обращаемся к III веку. Само по себе понятно, что столь успешно начавшееся возвышение римской кафедры, так сказать, в силу закона инерции, не должно было останавливаться на этом, и действительно оно пошло дальше и дальше. Третий век был благоприятен для римских епископов. Папы этого времени показывают новые примеры своего возрастающего значения. Скажем прежде всего несколько слов о папе Каллисте. Монтанист Тертуллиан забрасывает грязью этого папу, так как папа отнюдь не отвечал монтанистическим иллюзиям Тертуллиана, тем не менее для нас остаются в высшей степени характерными те насмешливые имена, которыми этот писатель обзывает Каллиста. Он называет его иронически: pontifex maximus, episcopus episcoporum, benedictus et apostolicus papa. Всеми этими названиями Тертуллиан хочет выразить мысль, что Кал лист что то позволял себе такое, что делало его «епископом епископов» или высшим изо всех епископов. Значит, Тертуллиан видел, чувствовал и понимал, что папа далеко выдвинулся из ряда прочих епископов. Для нас, конечно, очень важно иметь перед собой такое свидетельство. Но что же такое сделал папа Каллист, что так рассердило Тертуллиана и в тоже время отличило папу?
Папа, по сообщению Тертуллиана, издал «эдикт», которым широко отворялись двери покаяния для самых тяжких грешников, каковы, например, прелюбодеи.477 Эдикт этот, или проще сказать, распоряжение папы, хотя и раздражил Тертуллиана, но он не был так нелеп, как это кажется монтанисту Тертуллиану. Папа раньше других понял, что христианское общество не может оставаться идеально прекрасным по своим нравам, как того требовали крайние ригористы. Если бы в самом деле требовать абсолютной святости от членов церкви, то церковь ограничилась бы очень малым количеством людей. Чтобы избежать такой крайности, папа дал позволение посредством покаяния отпускать даже тяжкие грехи, и таким образом достигнуть хоть относительной святости церкви и с тем вместе дать возможность христианскому обществу раздвинуться и разрастись как можно больше и шире. Вот смысл распоряжения папы Каллиста. Пусть Тертуллиан сердился, но папа действовал благоразумно. Папа понимал, что волей неволей приходится считаться с этим грешным миром и необходимо дать возможность церкви утвердиться среди этого последнего. Но для нас в настоящем случае гораздо важнее всего узнать: почему Тертуллиан за издание рассматриваемого нами папского определения называет Каллиста таким именем, как «епископ епископов»? В ответ на этот вопрос скажем, что на это название Тертуллиану давали право и форма папского «эдикта», и мотивирование эдикта.
Форма эдикта показывала, что папа издал его сам, от своего лица без сношения с кем либо другим из представителей церкви; и тем не менее свое распоряжение папа издавал для всего христианского мира. Такова форма эдикта. Что касается мотивирования эдикта, то здесь встречаемся с новостью, которой доселе еще не знала христианская история: папа, издавая от своего лица эдикт, оправдывает себя ссылкой на изречение Христа в Евангелии от Матфея:478 «ты – Петр, и на сем камне создам церковь Мою. И дам тебе ключи Царства Небесного, и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах» и т. д. (Матф. 16, 18–19). Т. е. слова эти Каллист относит к себе, как преемнику апостола Петра: это был первый случай в истории подобного понимания вышеприведенного текста. Называл ли при этом Каллист сам себя «епископом епископов», неизвестно, – и весьма сомнительно, чтобы он делал это. Но несомненно то, что Каллист, живший в начале III века, был исполнен мыслью о своем необычайном авторитете, почитая себя прямым и истинным преемником апостола Петра, которому, по Евангелию от Матфея, даны такие многознаменательные обетования.
Таким образом, мы видим, что самомнение римских епископов растет, так сказать, не по дням, а по часам. Но это было бы не так еще важно, если бы только сами папы превозносили себя, а другие лица или бы протестовали против них, или бы награждали их претензии холодным молчанием. Но не так было на деле. Другие представители церкви III века хоть и не всегда, но весьма часто со своей стороны давали знать, что они не могут не разделять мысли о высоком уважении, каким пользовалась и должна пользоваться кафедра римского епископа. Здесь прежде всего укажем, как смотрел на авторитет римского епископа Киприан, епископ Карфагенский. Положение, что церковь основана на апостоле Петре, он высказывал часто как в своих «трактатах», так и в письмах. В трактате «О единстве церкви» он так решает вопрос, отчего появляются ереси и еретики: «оттого, что не обращаются к началу истины, не ищут главы. Тут нет надобности в пространных рассуждениях и доказательствах: стоит только вникнуть в дело и исследовать его. Господь говорит Петру (далее приводятся слова из Матф. 16, 18–19)... и опять же Он говорит ему же, по воскресении своем: «паси овец Моих» (Иоан. 21, 16). Таким образом, – пишет Киприан, – Господь основал церковь Свою на одном. И хотя, по воскресении своем, Он усвояет равную власть всем апостолам (Иоан.
20, 21–23), однако, чтобы показать единство, Ему угодно было с одного же (Петра) предначать это единство».479 В трактате же «Об одежде девственниц» Киприан рассуждает следующим образом: «Петру Господь препоручает пасти и охранять овец своих и на нем положил основание церкви».480 Еще более подобных мест в письмах епископа Карфагенского о власти епископа Римского. При одном случае он именует церковь Римскую «матерью и корнем», «недром (matrix) и корнем (radix) Вселенской церкви»; или при другом случае пишет: «На Петре Господь основал церковь Свою, почему Петр, говоря один за всех и отвечая голосом церкви, сказал: Господи, к кому идем...» (Иоан. 6, 68–69). При разных случаях в тех же своих письмах Киприан выражается подобным же образом. Раз он писал: «Один есть Бог и один Христос и церковь одна; и кафедра, основанная, по слову Господа, на камне, одна». Другой раз он же говорил: «Ты в общении с римским епископом, то есть с кафолической церковью», и таким образом папа и кафолическая церковь как бы отождествляются. Наместник, занимающий святительскую римскую кафедру, по выражению Киприана, занимает «место Петра». Далее. Изобличая дерзость еретиков, карфагенский пастырь говорил: «Они осмеливаются предпринять путешествие к кафедре Петра, к той главной церкви (ecclesiam principalem), от которой изошло священническое единство». Или приведем еще один, последний, пример.