А.Ф.Лосев

Важно для языческого понимания чувства личности то, что Плотин, посвятивший воле богов и Единого целую книгу (VI 8), нигде не употребляет термина "воля", а дает его в описательном виде - ер' aytoi (aytois) (VI 8, 1, 1-11). Однако название трактата гласит "О свободе и воле (thelematos) Первоединого". Это название едва ли принадлежит самому Плотину. Термин "свобода" тоже отсутствует, а заменяется иносказательными выражениями, как, например, VI 8, 1, 1-2. Свобода заключается не в чувственных и естественных пожеланиях, но и не в разуме, который она направляет в ту или иную сторону (VI 8, 2). Настоящая свобода есть только энергия чистого ума (VI 8, 3, 19-23). Нельзя сказать даже и того, что свобода Ума есть зависимость от самого себя, потому что в этом случае было бы в Уме двойство и потому что в Уме бытие и действие есть одно и то же (VI 8,4). Свободен лишь чистый Ум, потому что он уже имеет то, к чему стремится. Настоящая добродетель тоже свободна, но только потому, что она есть Ум (VI 8, 6). "Воля (bоуlёsis) есть мышление (noёsis)" (VI 8, 6, 36). "Воля (хотение) есть то, что является подражанием Уму (cata noyn mimeitai)" (VI 8, 6, 38). Единое не есть также случайность или судьба (VI 8, 7, 32-36), поскольку в этом случае оно зависело бы от чего-нибудь другого. (См. также VI 8, 8, 24-27). Благо не есть даже и свобода, если под свободой понимать какую-либо акциденцию (VI 8, 8, 1-3).

О нем нельзя даже сказать, что оно есть (VI 8, 8, 12-18).

Вся глава VI 8, 9 посвящена, в частности, доказательству того, что Благо не есть случайность, так как оно всегда есть только оно само, всегда хочет и может быть самим собою и ничем другим, поскольку ничего сравнимого с ним не существует. Потому оно даже и не стремится к себе. Случай есть противоположность разума; и первое начало не может стать ни выше себя, так как ничего высшего нет, ни ниже, так как это было бы его умалением (VI 8, 10). Начало всех начал исключает всякие вопросы "почему", и особенно нелепо приписывать ему пространственность (VI 8, 11, 13-37). Если высшее начало ниоткуда не возникло и не есть нечто, то оно не есть ни сущность, ни энергия, ни какая-нибудь власть и даже не есть власть над самим собою (VI 8, 12). Энергия, субстанция, бытие, хотение и власть быть самим собой - все это говорится нами только по слабости нашего языка. На самом же деле, все эти атрибуты слиты в нем в одно неразличимое целое (VI 8, 13). Он [sic!] и любит сам себя, и прекрасен сам от себя, он присущ сам себе, поскольку то, чему он присущ, есть он же сам (VI 8, 15, 1-4). "Он прекрасен сам от себя и сам в себе" (VI 8, 15, 2; VI 8, 19, 4). Бог является даже в сравнении с Умом (logos) существом "еще высшим и прекраснейшим" (VI 8, 15, 32). Бог везде и нигде, причем это "везде" есть он же сам (VI 8, 16, 1-8).

Имея бытие от самого себя, Бог, следовательно, и творит сам себя, и его энергия есть он же сам (VI 8, 16 - вся глава). Бог сам собой услаждается, а не чем-нибудь иным, и энергия его есть "неослабная, неизменная и вместе с тем нечто самое сладостное и достолюбезное, подобно Уму" (VI 8, 16, 15-16).

Бог настолько выше всего, что не зависит ни от чего и даже "не зависит от самого себя" (VI 8, 19, 15). О нем нельзя даже сказать "он существует" (VI 8, 19, 19-20) или что он создал самого себя, то есть был раньше самого себя, так как это нелепо ввиду отсутствия в нем всякого двойства (VI 8, 20), и в нем сущность, энергия, творческая воля и он сам есть нечто одно (VI 8, 21 - вся глава). И опять, он "свободен и независим даже от самого себя" (VI 8, 21, 31-32).

Итак, красота Первоединого есть его энергия. Но эта энергия не есть ни его волевое действие, ни его мышление, ни его свободная деятельность, ни его деятельность по требованию судьбы, ни его личное произволение, ни его движение, ни его причинно-целевое намерение, ни его бытие и даже ни само Единое, поскольку оно не нуждается даже в самом себе. Красота Единого есть какой-то ни от чего не зависимый (и даже от самого себя) внезапный и неуловимый акт самовозникновения.

3. Красота Единого, или Блага

Теперь перейдем и к красоте Блага, Единого. Об этом предмете Плотин писал настолько много, что в настоящем томе будет вполне благоразумно воздержаться от полного перечисления всех относящихся сюда текстов. Но мы едва ли ошибемся, если скажем, что наиболее выразительные рассуждения об Едином именно в плане эстетическом (как эстетика понимается у Плотина) сосредоточены в VI 7 и больше всего в VI 7, 30-36. Поскольку приведение этих больших глав целиком очень загромоздило бы наш труд, ограничимся передачей точного его конспекта с приведением лишь небольшого количества самих текстов.

а) Уже в конце VI 7, 29 Плотин задает вопрос:

"Следовательно, если Ум - ценное и прекрасное и в особенности первичный Ум, то как же. можно себе представить (если иметь к этому возможность) его родителя и отца?" (26-28).

Ответом на этот вопрос и являются последующие главы.

Конечный принцип, как максимально удовлетворяющий всякое стремление, есть не только внешне, но и внутренне некое самодовление. Самодовление во внутреннем смысле есть наслаждение. Поэтому Плотин еще в VI 7, 25, 1-16 заговорил о платоновском смешении (в "Филебе", ср. 22 а - 32 е) "ума" и "удовольствия" для целей высшего блага. Эта тема и поставлена в VI 7, 30.

Относительно платоновского "смешения" "ума" и "удовольствия" некоторые думают, что это есть высшее благо в смысле самого же ума, то есть что в этом смешении мы не выходим за пределы ума (VI 7, 30, 1-10). Но этому противостоит другое, более правильное мнение, а именно, что, по Плотину, то и другое смешивается в один абсолютно-неделимый субстрат (hen ti hypoceimenon) (10-11). При таком понимании удовольствие уже не может быть только физическим и вообще связанным с препятствиями и трудностями, которые создает жизнь, но здесь - "чистая и ясная энергема и жизнь в светлом устроении" (22-23). Такую жизнь и имеют в виду поэты, когда говорят об "упоении нектаром" (Plat. Conv. 203 b), о "пирах", о том, что "улыбнулся отец" [т.е. отец богов и людей, Зевс] (Plat. Phaedr. 247 а; Hom. Il. V 426 и XV 47) и пр. (27-28).

"Существует там и подлинная радость, любимейшее и вожделеннейшее, не становящееся и не в движении, причина, расцвечивающая это бытие, освещающая и увеселяющая" (29-32). 4) "Поэтому (Plat. Phileb. 64 b - 65 а) он и прибавляет к смеси истину, и создает до нее то, что измеривает; и он утверждает, что к смеси оттуда присоединилась симметрия и красота, так что в согласии с этим и в этом мы можем участвовать. Подлинный же предмет стремления для себя [мы выбираем] иначе, возводя самих себя в себе к лучшей сфере самих себя. А это есть симметрия, прекрасное, несоставной (asyntheton)6 эйдос, жизнь ясная, разумная и прекрасная" (32-39).

В таком понимании умное наслаждение красотой оказывается светом, заставляющим переоценивать и все значение красоты. И Ум и все существующее имеет красоту от первого света, Ум же - "луч интеллектуальной энергии" (VI 7, 31, 2-3). Все поэтому и обращается к свету, и Душа созерцает его с изумлением и восторгом, подобно тому как изображение любимого лица возбуждает желание видеть самое лицо, и подобно тому как влюбленные здесь на земле стремятся во всем уподобиться любимому и ни в чем от него не отстать. Даже не зная этого как следует, Душа постоянно стремится к обладанию Благом, покидая здешнюю красоту ввиду того, что она загрязнена, опозорена и разбросана в пространстве. Она начинает видеть, что здешняя ущербная и текучая красота предполагает настоящую красоту, откуда и эта, земная. К ней-то душа и чувствует любовь и не перестает искать ее, пока не найдет.

"Тут-то она и созерцает все как прекрасное и истинное, сильнее укрепляется в наполнении жизнью сущего и, становясь сама истинно сущим и принимая сознание истинно-сущего, она в непосредственной близости ощущает то, чего давно ищет" (31-34).

б) Особенно четко ставит вопрос о сущности Единого глава VI 7, 32.

"Но где же тот, кто создал такую красоту и такую жизнь и кто породил сущность? Ты видишь эту красоту на всех пестрых формах. Прекрасно здесь пребывать. Но, находясь в прекрасном, необходимо и смотреть, откуда оно и откуда прекрасное. Оно не может быть чем-нибудь одним из этого. Что будет из этого, то оказывается только моментом. Однако оно не есть и подобная форма (morphe), или какая-нибудь потенция, или даже всепорожденные потенции и здесь находящиеся; но необходимо, чтобы оно было выше всех потенций и выше всех форм. Оно - начало бесформенное (archё... to aneideon), не то, что нуждается в форме, но то, из чего происходит всякая интеллектуальная форма. Ведь ставшее, если оно, действительно, стало, должно было стать чем-нибудь, и оно получило свою специфическую форму. Его же никто не создал, да и кто мог бы создать? Поэтому оно и ничто из сущего и все сущее, - ничто, потому что сущее - позже, и все - потому, что оно - из него. Если оно может все создать, какой оно могло бы обладать величиной? Пожалуй, бесконечной. Но если бесконечной, то оно, значит, не обладает никакой величиной. Да кроме того, величина находится только в низших предметах. Следовательно, если он создал эти последние, сам он не должен ее иметь. Кроме того, величина сущности - не количественная, и иметь величину может [только] нечто другое после него.