А. Д. Рудоквас

Император посылает в Египет сначала укоряющее письмо, затем близкого к нему епископа Осию с миротворческой миссией, и, когда последний возвращается, не достигнув желаемого, созывает Первый Вселенский собор в Никее.

Является дискуссионным вопрос об Антиохийском соборе 324 г., о котором умалчивают все наши источники, и сведения о котором мы имеем лишь из обнаруженного Э.Шварцем в 1905 г., и опубликованного в 1907 г. текста соборного послания, анафематствующего ересь Ария. Русская историография склонна принимать версию о его реальном существовании268. Вне зависимости от того, был ли в реальности этот собор, отсутствие всяких упоминаний о нем у церковных историков ясно свидетельствует о том, что сколько-нибудь существенного значения он не имел. Очевидно, не исключено, что будут найдены еще свидетельства о подобных локальных соборах. Недаром Созомен говорит, что Константин обратил внимание на арианский раскол, так как тот не утихал, несмотря на бывшие по этому предмету многие соборы (Sozomen. E.H.,I,16).

Итак, спорный вопрос был вынесен на обсуждение Первого Вселенского собора. Интересно отметить специальное упоминание Феодорита о том, что для прибытия на собор император дозволил епископам и их спутникам "брать общественных ослов, мулов и лошадей " (Theodoret. E.H.,I,7). Эта практика, которую впоследствии столь резко порицал Аммиан Марцеллин (Amm. Marcel. XXI,16,18), стала одной из тех привилегий церкви, которые император счел возможным ей предоставить во второй половине своего правления, то есть после низвержения Лициния. Нетрудно заметить, что именно со времени Никейского собора император уже более явно обнаруживает свою приверженность христианству. Причиной этого было и то обстоятельство, что ранее принадлежавший Лицинию, в большей степени христианизированный Восток теперь мог быть его опорой.

О том, какой резонанс имел созыв этого собора и участие в нем Константина, говорит тот факт, что даже язычник Аврелий Виктор, обычно равнодушный к религиозным вопросам, а к христианству в особенности, был вынужден вскользь упомянуть о том, что после разгрома Лициния "Константин отдался разрешению вопросов религии" (Aur. Vict. De Caes.,XLI,11).

К несчастью, мы не имеем официальных актов Никейского собора, которые, очевидно, и не велись. За их отсутствием мы вынуждены собирать сведения из различных источников - сочинений участников и современников собора269.

Из западной части империи на соборе присутствовали лишь 6 епископов и 2 представителя от Римской церкви - пресвитеры Витон и Викентий, поэтому собор отражал в основном положение дел в церкви восточной. Собору предшествовали свободные прения, в которых принимали участие все желающие. Еще в ходе этих прений определились две партии, но вряд ли стоит их называть однозначно "арианами" и "православными".

Понятия "православие " и "арианство" для начала IV века весьма условны. Нельзя не согласиться с тезисом, что: "К началу арианских споров твердый критерий ортодоксальности еще отсутствовал в тринитарном учении"270. Даже в отношении наиболее видного представителя арианства - Евсевия Никомедийского, звучат призывы различать его собственные богословские убеждения и учение Ария271.

В самом деле, уже то обстоятельство, что Евсевий Никомедийский и находившиеся под его влиянием епископы согласились подписать Никейский символ, говорит не только об их изворотливости или трусости, но и о том, что однозначно ассоциировать их с Арием нельзя.

Столь же плачевную картину мы видим в стане "православных". Феодорит приводит нам письмо Ария, которое проливает свет на степень "доктринального единства" противников арианства. Доказывая право на существование своей точки зрения, Арий указывает, что сторонники епископа Александра, епископы Филогоний, Гелланик и Макарий "производят Сына от Отца один через изрыгание, другой - через выбрасывание, третий называет его сонерожденным" (ton Uion legontwn oi men erughn, oi de probalhn, oi de sunagennhton - Theodoret. E.H.,I,5).

Сам Феодорит как бы не замечает этого заявления Ария, никак его не комментирует и вообще ничего не говорит по этому поводу, называя всех этих епископов православными, признающими, что "Сын вечный и предвечный, равночестный и единосущный Отцу". Видимо, для Феодорита главным было негативное отношение этих иерархов к Арию.

Очевидно, что водораздел между арианством и православием был положен введением в Никейский символ принятого на соборе термина omoousio". Cколь много значило это слово, введенное именно на соборе и не присутствующее в Писании, показывает рассказ Созомена о том, как через пять лет после смерти Константина ариане, собрав собор в Антиохии, низвергли Афанасия с епископства и на его место поставили Григория. Созомен пишет, что при этом они составили новый символ, затем еще один. Оба полностью соответствовали никейским постановлениям, но там не было слова omoousio". Тем не менее, все остальные качества - "непреложный и неизменный по божеству, верный образ существа, воли, силы и славы (божьей), перворожден всякой твари" они признали. По этому поводу Созомен выражает недоумение и размышляет о том: "Не скрывается ли в их словах какой-либо неизвестной мне мысли?" (Sozomen. E.H., III,5).

По всей видимости, строго очертить границы различных мировоззренческих традиций и порожденных ими определенных направлений в церкви можно было только после унификации этих традиций и выработки в ходе самих тринитарных споров к концу IV века определенного "богословского койне"272. Если сформировавшиеся ко времени арианского раскола различные ереси пытались в каких-либо областях вырваться из уже сложившихся рамок церковной традиции, то Арий поставил такой вопрос, ответ на который церкви еще предстояло выработать, если ее не удовлетворял ответ самого Ария.

Даже и в конце правления Константина ариане не составили какой-либо особой церковной партии в строгом смысле этого слова, а тем более еретической секты. Когда Константин издал указ, направленный против различных еретических групп и общин, ариане им затронуты не были, так как "арианское учение, хотя многими было усердно защищаемо в разговорах, еще не составляло особого сообщества, которое носило бы имя ересеначальника" (Sozomen. E.H., II, 32).

Кажется, что наши источники более охотно употребляют термин "евсевиане", чем "ариане", и при этом он наполнен большей конкретностью, обозначая группу влиятельных епископов Востока. В нее входили, помимо самого Евсевия Никомедийского, также Секунд Птолемаидский, Патрофил Скифопольский, Митрофан Эфесский, Феогнис Никейский, Павлин Тирский, Марий Халкедонский и ряд других. Из сопоставления данных различных источников выясняется, что их было 20 человек. Включение в их число Евсевия Кесарийского273 может быть сделано лишь с оговорками. Мы не разделяем точку зрения Т.Эллиотта, считающего послание Евсевия к жителям Кесарии Палестинской, в котором тот пытается представить слово omoousio" согласным с толкованием, им самим предложенным, и отрицает его неприемлемость для сторонников других точек зрения, ложью, с помощью которой Евсевий пытается оправдаться274. Предположение Т.Эллиотта базируется на том факте, что Евсевий был вынужден защищаться от обвинений в ереси, так как он был отлучен на Антиохийском соборе 324 года. Ему якобы надо было доказать, что именно его проект символа лег в основу принятого в Никее, и что именно император, выступив в качестве третейского судьи, внес в него малозначащий термин omoousio", таким образом в принципе одобрив взгляды Евсевия, внеся лишь незначительную поправку.

Т.Эллиотт пишет: "Ввиду безнадежных обстоятельств Евсевия и согласия Константина с доктринальными воззрениями собора, я не расположен принимать ту точку зрения, что Константин согласился с точкой зрения Евсевия. Возможно, он сказал, что более ортодоксальные утверждения Евсевия согласовались бы с его собственными воззрениями, если бы было добавлено слово omoousio", но это уже другой вопрос"275.

Свое "нерасположение верить" Т.Эллиотт никак не подкрепляет, но очевидно, что в данном случае он опирается на произведения Афанасия Великого, который на самом деле не ставит Никейский символ ни в какую связь с символом Евсевия Кесарийского и также не сообщает о сколько-нибудь существенной роли Константина в догматической деятельности собора. Но эта точка зрения канадского исследователя опровергается другими источниками, согласно подчеркивающими особую роль Константина в принятии соборного постановления (Theodoret. E.H., I,7; Sozomen. E.H., I,20).