Страница 14 из 41
Он мог пройти вдоль Сены по террасе этой, до теперешнего avenue Paul Deroulede, и если-бы это было на несколько лет позже, то на углу его увидел-бы на постаментах двух небольших сфинксов. Туловища львиц, головы и груди женские. Хвосты свиты кольцами, загадочно могут они ими похлопывать, как бичами. Быть может, приостановился-бы Иван Сергеевич Тургенев, призадумался-бы. «Петушков» лежал у него в столе. Собственный сфинкс распевал заграницей.
Тургенев был человек легкой эротической впечатлительности. В отсутствии Виардо мог любезничать и с другими. Но главная дорога вела в Гамбург. Полиною был он одержим.
В синеющем вечернем Париже с первыми фонарями выходил из Тюильри аркадами на rue de Rivori. Направлялся в свой «Палэ Рояль». Там при газовом
83
рожке читал что-нибудь сногсшибательное в газете — вроде того, что собираются соединить телеграфом Европу с Америкой…
У Вефура обедал. Сейчас Вефур тихий, устарелый ресторан (*) с венецианскими зеркалами — такой-же немодный, как и весь палэ-Рояль — меланхолически запущенные портики с магазинами орденских крестов, пустынность, дети, играющие среди небогатой зелени. При Тургеневе все это было оживленнее, но все-же главная слава Палэ-Рояля уже отошла. (Наши ветераны войн 1814-15 г. г., встречаясь с кем-нибудь, вернувшимся из Парижа, неизменно спрашивали: «А как поживает батюшка Палэ-Рояль?»).
Вечерами Тургенев дома не сидел. Ходил с Анненковым в театр, иногда вновь отправлялся к maman Гарсиа. Случалось, что с Манюэлем «придумывал всякие шалости», смехотворные выдумки. Не знаю только, весело-ли веселился. В нем не было истинного юмора — смех его не всегда смешон. Он любил острить, рассказывать анекдоты, вообще забавлять. Быть может, в молодые годы — в Берлине, юношеском Спасском, Лесном, веселье его было здоровее. Но ужу в Париже он производил иногда странное впечатление.
Когда приехала (несколько позже, в1848 г.), из Рима семья Тучковых, Анненков тотчас явился к ним (и тотчас, как ему полагалось, стал помощником, гидом, и т. п.). Он привел и Тургенева. Тот стал бывать. Тут-же, вблизи, жили Герцены — обе семьи дружили. Тургенев попал в огаревско-герценовскую среду, но пристроился более около женщин. Заходил к Огаревым
________
*) В 1930 г. он еще существовал. Теперь его нет.
84
часто. Там встречался с несколькими дамами и барышнями, — больше сидел и разговаривал с Н. А. Тучковой, молоденькой девушкой, ничем особенным не отличавшейся. Повидимому. Он ей нравился. До известной границы — так как и впоследствии она его не возненавидела. Наверно ей казалось, что и он к ней тяготеет…именно казалось! Но во всяком случае Тургенев читал стихи, рассказывал о писаниях своих, приносил даже духи «гардени» — его любимый запах. И удивительно бывал он переменчив! То приходил очень веселый, то угрюмый, капризничал, иногда вдруг вовсе не желал разговаривать. И у Тучковой устраивал всякие «штуки»: просил позволения кричать петухом, влезал на подоконник и замечательно кукурекал. Наталия Герцен слегка сопротивлялась.
— Вы такие длинные, Тургенев, вы все тут переломаете, говорила она, — да, пожалуй, и напугаете меня.
А он просил ея бархатную мантилью, драпировался в нее «очень странно» и начинал представление — изображал сумасшедшего. Всклокачивал себе волосы, закрывал ими лоб и даже верхнюю часть лица. Огромные серые его глаза сверкали, он изображал «страшный гнев» — все это делалось для того, чтобы кого-то позабавить (да и себя развлечь?) «Мы думали, что будет смешно, но было как-то очень тяжело».
Наталия Александровна просто даже недолюбливала Тургенева. Его неврастенические выходки, странности действовали на нее нехорошо. «Странный Тургенев!» считала она. И находила в нем нечто холодное, нежилое. А при всем том: «человек он хороший!»
О, Тургенев вовсе не так ясен и покоен, как привыкли о нем думать. И кто знает, что он чувствовал,
85
возвращаясь домой один после театра с Анненковым! (Анненков-то, конечно, мирно надевал колпак и культурно спал, а Тургенев, наедине со своими «Записками Охотника», да испанскими учебниками, да неуверенными нежностями к Виардо — в одиноких стенах комнаты близ Палэ-Рояля…).
И не одни «Записки Охотника» писал он в это время. 47-м годом помечен и «Петушков». Напомню — только напомню — содержание этого мало прославленного рассказа.
Ленивый и вялый, благодушный офицер Петушков, холостяк, сходится с молодой булочницей Василисой, в глухом городишке. Привязывается к полнотелой дуре и… погибает. Он очень просто и обыкновенно погибает, от любви. Только тут нет поэзий и романтизмов, а страшная сила женщины и невозможность освободиться. Сам Петушков по внешности из гоголевского репертуара. Он дышит еще воздухом «Ревизора» (в городке наверно живут Сквозники-Дмухановские и Земляники). Но сердцевина у него уже тургеневская. Это первый «тургеневский» человек, первый из слабых, погибающих от любви.
Василиса заводит себе друга. Петушкова выживают. Но он уже обречен. Без глупой Василисы жить не может и идет на все унижения. По незлобному сердцу Василиса даже сама плачет над ним — да что поделаешь. Из милости позволяет ему пристроиться на облучке свой жизни, сама выходит замуж еще за третьего. Петушков покорно спивается в небольшом чуланчике, у ног Афродиты-Урании.
Это нисколько не похоже на блистательную певицу и классика русской литературы.
Но… если-бы находился Тургенев в восторге, пламени
86
крепкой, надежной любви, стал-ли бы заниматься таким Петушковым?
Он сам рассказывал о горьких минутах своей парижской жизни. Например: сидит дома, и вдруг напала на него такая тоска, деваться некуда. Сторы в комнате раскрашены, разные фигуры изображены, узорные, очень пестрые. Он смотрит-смотрит, потом подымается, отрывает стору, делает из нея длинный колпак, аршина в полтора. Становится в нем носом в угол и стоит. «Тоска стала проходить, мало-по-малу водворился какой-то покой, наконец, мне стало весело».
Может быть, так-же «весело» бывало и у Тучковых? И не в такую ли приятную минуту задуман «Петушков?»
Вот вам и голубоватые «Записки Охотника!»
* *
*
Десять лет назад были иные времена, он жил в Берлине и учился одному. Теперь в Париже, из-за Кальдеронов, из-за личной жизни, из-за «Касьянов» и «Радиловых» выдвинулся и общий, всеевропейский (если не всечеловеческий) план бытия. Через Париж в то время шел большак Истории. И разумеется, русские тотчас оказались у этого большака. С самых ранних шагов была призвана Россия — тогда еще крепостная! — принять участие в надвигавшейся драме. В 47-48 году появились в Париже, кроме Тургенева, Анненкова и Белинского, Герцен и Бакунин. Судьбы этих людей различны, но все они находились в нужную минуту там, где надо. Белинский просто умер в разгар революции 48-го года. Герцен проделывал
87
сложный и глубокий путь, изгнанником остался, и изгнанником сошел в могилу. Анненков все добросовестно запомнил — записал. Бакунин был уже не тем, что в Берлине, (т. е. темперамент тот-же, но иное устремление) — он кинулся очертя голову на рожон. Тургенев — одиночка, странник, наблюдатель — все впитал, взял, что нужно. Этим как бы закруглил, сложил свой облик окончательно.
«Мир в муках рождения», писал он в январе 48-го года, по поводу речи Монталамбера против Конвента. «Париж впродолжение нескольких дней был возбужден».
В муках рождения! Рождалось современное общество, с парламентами, пролетариатом, машинизмом. В бутоне, но уже можно было разглядеть все слагаемые «нашего «мира, со всей его пестротой — культурой и озверением, высотою и низостью, обольщениями и ядами.
В Париже революция, тоже «предварительная», тоже «удачная» произошла тоже в феврале. Дня и часа ея, разумеется, тоже никто не знал. Тургенев находился в Брюсселе. Настал день, когда вдруг не пришли газеты из Парижа. Все волновались, на улицах, на площадях народ. 26 февраля! Тургенев в шесть утра лежал еще в постели, когда с шумом отворилась дверь номера и кто то крикнул:
— Франция стала республикой!
Гарсон ветром несся по корридору, распахивал по очереди двери и сообщал новость.
Тургенев никогда воинственностью не отличался. Но тотчас бросился в Париж. Не закреплять, разумеется, завоевания революции, а смотреть. Это он всегда любил: знать, видеть…