Страница 3 из 4
Смиренный дух Макария всегда находил случаи смиряться и ставить других выше себя по нравственному совершенству. „Я еще не монах, но видал монахов“, — говорил Макарий в назидание братии Нитрийской, — и потом рассказал им о двух иноках в пустыне, которые жили вдали от всех людей, окруженные зверями, питаясь одною пищею с бессловесными. Во взаимной любви провели они 40 лет вместе, занимаясь единственно богомыслием.
Этих двух мужей Макарий спросил: что должно мне делать, чтобы быть монахом? Они сказали: если не можешь отречься от всего мирского, как мы, то иди в свою келлию и оплакивай свои грехи. Вспоминая о сих подвижниках, Макарий повторял так: „Я еще не монах, а только видел монахов“ [37]. В другой раз Промысл Божий, для утверждения Макария в смирении, указал ему на двух женщин, живших в мире с своими мужьями в городе, но высших его по нравственному совершенству.
И старец не обленился из пустыни прийти в город и расспросить сих жен, как они живут, По просьбе Макария, они рассказали, что пятнадцать уже лет, как они вышли замуж за двух братьев, и в течение сего времени жили во взаимной любви и согласии, всегда исполняли волю мужей; имели желание поступить в монастырь, но, по несогласию на то мужей, решились остаться в мире, но вместе положили обет бдеть над своим сердцем и не произносить ни одного праздного слова.
И Макарий смиренно просил Бога, чтобы Он сподобил его жить в пустыни так, как они жили в мире [38].
Св. Макарий ходил учиться иночеству и у Отца иноков Антония. Сначала Антоний, искушая его терпение, не допустил его в свое жилище, но потом отворил ему дверь и, приветствуя, сказал: я давно желал видеть тебя. С любовию принял его и упокоил. Плетя корзины из пальмовых ветвей, провели они вечер в беседе о спасении души [39]. Смирение пред людьми утверждается на смирении к Богу, которое Пр.
Макарий во всяком облагодатствованном человеке признавал самым естественным чувством. „Человек облагодатствованный, говорит он в одной из своих бесед, почитает себя уничиженным паче всех грешников. И такой помысл насажден в нем, как естественный; и чем глубже входит в познание Бога, тем больше почитает себя невеждою, и чем более учится, тем паче признает себя ничего незнающим.
Сие производит благодать в душе, как нечто естественное“ [40]. „Душа истинно боголюбивая и христолюбивая, — говорит он в другой беседе, — хотя бы совершила тысячи праведных дел по ненасытимому стремлению своему к Господу, думает о себе, будто бы ничего еще она не сделала. Хотя бы изнурила тело свое постами и бдениями, при таких остается чувствованиях, будто бы не начинала еще трудиться для добродетелей.
Хотя бы сподобилась достигнуть различных духовных дарований, или откровений и небесных тайн, по безмерной и ненасытимой любви своей ко Господу, — сама в себе находит, будто бы ничего еще не приобрела. А напротив того, ежедневно алкая и жаждая, с верою и любовию пребывая в молитве, не может насытиться благодатными тайнами и благоустроением себя во всякой добродетели“ [41].
Это чувство смирения при обилии даров благодати объясняет Макарий прекрасным сравнением. „Если царь, говорит он, положит свое сокровище у какого-нибудь нищего; то принявший на сохранение не считает сего сокровища своею собственностью, но везде признается в своей нищете, не смея расточать чуждаго сокровища; потому что всегда рассуждает сам с собою: это сокровище не только у меня чужое, но еще положено ко мне сильным царем, и он, когда захочет, возьмет его у меня.
Так и имеющие благодать Божию должны о себе думать. Если они превознесутся, и станут надмеваться сердца их, то Господь отъемлет у них благодать Свою, и остаются они такими, какими были до приятия благодати от Господа“ [42].
Смирение Макария обнаруживалось особенно в снисходительности к немощам других. Он был, по свидетельству Скитских старцев, как бы бог земный; потому что, — говорили они, — как Бог покрывает мир, так Макарий покрывал согрешения, которые он видя, как бы не видел, и слыша, как бы не слышал [43]. Раз он увидал брата совершающего тяжкий грех. Если Бог Творец его, — сказал он, — терпит грех, когда мог бы сожечь огнем: то кто я, чтобы мог осуждать его?
— Христиане, — говорил он, — не должны никого осуждать, ни явную блудницу, ни грешников, ни людей бесчинных, но взирать на всех с простодушием и чистым оком. В том и состоит чистота сердца, чтобы, видя грешников, или немощных, иметь к ним сострадание и быть милосердым [44].
Кротко управлял Макарий своею братиею, внушая им прежде всего взаимную любовь друг к другу [45], и в обращении с ними вообще отличался особенною простотою. Некоторые говорили ему: зачем ты так себя ведешь? Макарий отвечал: двенадцать лет служил я Господу моему, чтобы Он даровал мне благодать сию; а вы советуете мне оставить ее [46]. Макарий готов был служить каждому.
Пришел он некогда к одному отшельнику и, нашедши его больным, спросил: не хочет ли он съесть чего-нибудь? Больной сказал: хочу пастилы. Старец не поленился сходить в Александрию, чтобы достать больному то, чего он просил [47].
Свои обличения братии Макарий старался растворять любовию. Если ты, — говорил он, — делая кому-либо выговор, приходишь в раздражение: то удовлетворяешь своей страсти. Таким образом, не спасая других, причиняешь вред и себе [48]. Своею мудростию, любовию и кроткою снисходительностию он скорее обращал заблуждающих на путь истины, нежели другие своею строгостию.
В скиту два брата впали в грех, и Макарий Городской отлучил их. Когда узнал об этом Макарий Египетский, то сказал: не братия отлучены, а Макарий отлучен. Приняв это слово за отлучение, Макарий Городской удалился к озеру, где самая природа представляла удобнейшее место для очищения кающимся. К нему пришел Макарий Великий и, увидев его всего искусанного комарами, сказал: ты отлучил братьев, и вот они хотели уйти в село; я отлучил тебя, и ты убежал сюда, как девица в свою внутреннюю горницу.
Впрочем я призывал к себе падших братьев, расспрашивал их, и они говорили: ничего такого не было. Смотри же и ты, брат, не посмеялись ли над тобою демоны? Ты сам ничего не видал. Проси прощения в своем согрешении. — Макарий отвечал: если хочешь, наложи, на меня епитимию, Старец сказал: иди и постись три недели, принимая пищу только раз в неделю [49].
Узнав от самого искусителя об искушении, которому подвергся один брат, Макарий сам пришел к сему брату в келлию, и, когда тот стыдился исповедать свои нечистые помыслы и даже говорил, что его не искушают они, Макарий смирением расположил его к откровенности. Вот сколько лет я подвизаюсь, — сказал Макарий, — а и меня старика беспокоит дух блуда. Тогда брат сказал: поверь, Авва, и меня также беспокоит.
Старец говорил и о других помыслах, будто его искушают, и таким образом доводил брата до сознания. Тогда, преподав наставление, оставил его, и с того времени сей брат подвизался более других [50].
Своею кротостию Макарий обратил ко Христу одного идольского жреца, встретившегося ему на пути в Нитрийскую гору. Сего жреца встретил прежде ученик Макария, но был избит им до полусмерти за то, что назвал его демоном. Но когда Макарий, встретившись с ним, ласково приветствовал его, жрец пораженный сим, сказал: я вижу, что ты человек Божий, и, ухватившись за ноги его, сказал: не отпущу тебя, пока не сделаешь меня монахом.
И он принят был отцом в число братии, а чрез него и многие язычники сделались христианами. Указывая на этот случай, Макарий говаривал: худое слово и добрых делает худыми, а слово доброе и худых делает добрыми [51].
Многие, слыша о мудрости и святости Макария, приходили к нему из далеких стран за советами. Наставления Макария, отличаясь кротостью, полны были глубокой опытной мудрости. Их целью было внушать наставляемым внимание к себе, богомыслие, молитву, смирение, — короче: добродетели, которыми сам он обладал в высшей степени. Как мне спастись? — спросил однажды юноша, желавший быть иноком.
Макарий послал его на кладбище сначала бранить, а потом хвалить мертвых. Когда юноша исполнил это, Макарий спросил его: что отвечали ему мертвые? — Они были безмолвны и к похвале и к порицанию. — Так и ты, отвечал старец, если хочешь спастися, будь мертв: подобно мертвым, не думай ни об обидах от людей, ни о славе людской [52]. Если для тебя поношение как похвала.