Страница 107 из 113
Ум, не развлекаясь внешним и не смешиваясь с миром под влиянием чувств, входит в самого себя, а от себя восходит к мысли о Боге; озаряемый же и осияваемый этой красотой, забывает и о своем естестве... Самый же главный путь к приобретению необходимого есть изучение боговдохновенных Писаний... Но прекрасна и молитва, которая проясняет в душе мысль о Боге. Это и есть вселение в нас Бога - то есть когда посредством памятования водружается в нас Бог. Таким образом становимся мы храмом Божиим, когда земными заботами не прерывается непрестанное памятование о Боге.., но когда любящий Бога уединяется в Боге... [2]Ответом на это письмо стал приезд Григория к Василию. Однако ни Василию, ни Григорию не суждено было долго наслаждаться жизнью философов: оба они - по разным причинам и в разное время - принимают священный сан. Как подчеркивает Григорий, Василий подготовил себя к священству годами аскетического трудничества: человеколюбие Божие "не поспешно возводит его на эту степень, не одновременно омывает и умудряет, как бывает ныне со многими, желающими предстоятельства, [3] но удостаивает чести по порядку и по закону духовного восхождения". [4]Став священником и помощником епископа Евсевия, Василий, однако, не теряет связь с монашескими общинами и продолжает вести переписку с монахами.
Когда между ним и Евсевием возникает конфликт, причины которого неясны, [5] Василий удаляется в Понт; Григорий едет вместе с ним. Повествование Григория об этих событиях несколько сбивчиво:У того, кто тогда стоял во главе Церкви, [6] произошло разногласие с Василием: отчего и как, лучше умолчать; скажу лишь, что произошло оно у человека благородного и известного своим благочестием.., который, тем не менее, проявил человеческую (немощь) в отношении Василия... Итак, против него [7] восстает все самое избранное и мудрое, что есть в Церкви... - я имею в виду наших назореев и тех, кто особенно ревностен в подобных делах: для них было тяжело, что презирают их власть, оскорбляют ее и отвергают. И они дерзают на опаснейшее дело: замышляют отступничество и отторжение от великого и непоколебимого тела Церкви, отсекши от нее и немалую часть народа из низшего и высшего сословия. Сделать это было весьма легко по трем главным причинам. (Во-первых), Василий был муж уважаемый, как едва ли кто из наших философов: если бы хотел, он мог бы придать смелости этой группе. (Во-вторых), опечаливший его находился под подозрением у города за смятение, которое произошло при возведении его на престол, так как не законно и канонично, но скорее насильственно получил он предстоятельство. (В-третьих), появились некоторые из западных архиереев, которые привлекали к себе православных из (кесарийской) Церкви.
[8] Что же делает этот благородный человек, этот ученик Миротворца? Ибо он не собирался противостоять ни оскорбителям, ни ревнителям; не его делом было бороться или рассекать тело Церкви, которая и без того была борима и находилась в опасности из-за тогдашнего господства еретиков. Использовав меня в качестве советника по этому вопросу, и советника искреннего, вместе со мною бежит он отсюда, удаляется в Понт и там настоятельствует в монастырях (phrontistēriois epistatei), учреждает в них нечто достопамятное и лобызает пустыню вместе с Илией и Иоанном, совершенными философами, считая, что это для него более полезно, чем в настоящем веке задумать что-либо недостойное философии и потерять в буре ту способность управлять помыслами, которую он приобрел во времена тишины. [9]Слова Григория позволяют воссоздать картину происходившего в Кесарии. Там существовала оппозиция Евсевию: ядром этой оппозиции были "назореи" (монашествующие), которых поддержали прибывшие с Запада епископы. Против Евсевия выдвигали два обвинения - в незаконном восшествии на престол и в омиусианской ереси. Таким образом, в Кесарии произошло то же, что случилось в Назианзе, когда Григорий-старший подписал омиусианский символ: монахи, стоявшие на никейских позициях, отказали в доверии своему епископу. Думали, что Василий возглавит оппозицию Евсевию.
Последний, однако, не встал явно ни на сторону епископа, ни на сторону раскольников, а, посоветовавшись с Григорием, решил переждать бурю в уединении. Искусство управления помыслами, о котором Василий ранее писал Григорию, [10] безмолвие ума - то, что монашеская традиция назовет "трезвением" (nēpsis) - представляется Василию гораздо более значительным делом, чем участие в борьбе за церковную власть.Находясь в уединении, Василий, по словам Григория, продолжает управлять монастырями, успешно соединяя в них общежитие с пустынножительством. [11] Как и в Афанасии Великом, который сумел сочетать созерцание с деятельностью, в Василии подчеркивается его способность к синтезу - к тому, чтобы извлечь все лучшее и отбросить худшее из взаимно противоположного. Как Афанасий, который примирил Восток с Западом, Василий оказывается способен сыграть роль миротворца и примирить Церковь со своим епископом, когда начинается гонение на православных императора Валента. Узнав о начавшихся преследованиях православных, Василий возвращается из пустыни в Кесарию и подает руку помощи своему епископу. Примирившись с Евсевием, Василий становится его ближайшим помощником: "он был для (Евсевия) всем - добрым советником, правой рукой, истолкователем Писаний, наставником в делах, жезлом в старости, опорой веры, самым верным в делах внутренних, самым практичным в делах внешних".
[12] Фактически уже при жизни Евсевия Василий вступает в управление епархией: "...к нему перешло управление Церковью, хотя и занимал он второстепенное место.., и было какое-то удивительное согласие и сочетание власти: один предводительствовал народом, другой - самим предводителем". [13] В Кесарии сложилась та же ситуация, что и в Назианзе, где престарелый епископ стоял во главе Церкви, однако реальная власть была сосредоточена в руках молодого и одаренного пресвитера, который и становился главным претендентом на епископскую кафедру.Популярность Василия в Кесарии особенно возросла во время голода, когда он сумел убедить наиболее состоятельных граждан "открыть амбары" и поделиться хлебом с малоимущими. Василий развернул широкую кампанию по сбору пищи для голодающих, [14] став "богом для несчастных", [15] "новым раздаятелем пшеницы" и "вторым Иосифом" [16] для целого города:Был голод, причем самый страшный из всех, что были в памяти людей. Город изнемогал: ниоткуда не было ни помощи, ни средств к уврачеванию зла. Прибрежные регионы переносят подобную нехватку пищи без труда, ибо одно дают, другое получают с моря; у нас же, жителей континента, и избыток бесполезен, и недостаток невосполним, потому что некуда сбыть того, что есть, и неоткуда взять то, чего нет. Но хуже всего в подобных обстоятельствах бесчувственность и ненасытность тех, у кого есть избытки.
Ибо они пользуются временем и извлекают прибыток из недостатка, собирая жатву с чужих бедствий... Так поступают скупающие пшеницу и продающие ее по завышенным ценам... Василий же, открыв амбары богачей при помощи слова и увещаний, поступает, согласно Писанию: делит с голодным пищу, [17] насыщает нищих хлебом, [18] питает их во время голода [19] и души алчущие исполняет благами. [20] И каким образом?.. Он собирает в одно место страдающих от голода, среди которых были едва дышащие,- мужей, женщин, младенцев, стариков, весь жалкий возраст,- набирает всякого рода пищу, которой можно утолить голод, выставляет котлы, полные овощей и соленых припасов, которыми у нас питаются бедные... К этому добавляет он и пищу словесную - совершеннейшее благодеяние, дар поистине высокий и небесный, потому что слово есть хлеб ангельский, которым питаются и насыщаются души, алчущие Бога... [21]Имя Евстафия не упоминается в "Похвальном слове" Григория. Причина этого умолчания заключается в том, что после 373 г., когда произошел разрыв между Василием и Евстафием по вопросу о почитании Святого Духа, епископы Севастии оказались в оппозиции Кесарийской Церкви; в 375 г. конфликт приобрел публичный и скандальный характер. Естественно, что в кругу друзей Василия Евсевий стал восприниматься как persona non grata. См. Grobomont. Basile I, 56. ^Письмо 2 (Григорию); ed. Courtonne, 6-10 = рус. пер., сс. 5-7.