Страница 3 из 4
Съ паденіемъ Демофила, Григорій Богословъ являлся единственнымъ кандидатомъ на каѳедру православнаго Константинопольскаго архіепископа. И народъ, и императоръ желали видѣть на ней лишь Григорія, однако, послѣдній, съ свойственной ему скромностью, отклонилъ высокое предложеніе, заявивъ, что если непремѣнно нужно ему быть, то онъ готовъ принять этотъ санъ только по избранію епископовъ собора — единственно каноническимъ образомъ. Теперь, съ возстановленіемъ положенія православной Церкви, Григорій, несмотря на свой отказъ отъ архіепископа, явился главнымъ ея руководителемъ. Ему возвращены были всѣ церкви, которыя раньше аріане отняли у православныхъ, въ его же вѣдѣніи находились всѣ церковныя имущества и доходы. Не щадя въ своихъ проповѣдяхъ лжеученія аріанъ, онъ, однако, одержавъ надъ ними побѣду, проявилъ къ нимъ удивительную снисходительностъ и кротость, и не отвѣтилъ имъ тѣмъ преслѣдованіемъ, которое они совершали по отношенію къ православной Церкви. Императоръ Ѳеодосій, чтобы еще болѣе обезпечить духовное единство, созвалъ большой соборъ восточныхъ епископствъ, который носитъ названіе второго вселенскаго Константинопольскаго собора. Предсѣдателемъ собора былъ избранъ благочестивый и кроткій Мелетій, котораго папа Дамасъ не признавалъ въ качествѣ епископа Антіохіи. Однимъ изъ постановленій этого собора Григорій назначался на архіепископскую каѳедру Константинополя.
Однако, на этой каѳедрѣ Григорій пробылъ всего нѣсколько недѣль. Во время собора умеръ Мелетій и унесъ съ собой въ гробъ тотъ миръ, который онъ умѣль водворять на соборѣ. За смертью его предсѣдателемъ сдѣлался Григорій. На соборѣ были лица неодинаковаго образа мыслей съ Григоріемъ, и которыхъ сдерживалъ лишь авторитетъ Мелетія. Григорій съ своими александрійскими симпатіями оставался одинокимъ на соборѣ, такъ что соборъ и онъ скоро обнаружили взаимное непониманіе по первому же крупному вопросу — о преемникѣ Мелетію. Григорій настаивалъ на кандидатурѣ Павлина, соборъ остановилъ свой выборъ на пресвитерѣ Флавіанѣ. Съ прибытіемъ запоздавшихъ египетскихъ и македоніанскихъ епископовъ, дѣло пошло еще хуже. Григорій не могъ вполнѣ довѣрчиво отнестись къ египетскимъ епископамъ послѣ ихъ участія въ посвященіи Максима, а тѣ и другіе были недовольны Григоріемъ за то, что соборъ предпринялъ рядъ постановленій, не дождавшись ихъ прибытія. Мало того, эти епископы возбудили даже вопросъ о незаконности избранія Григорія Богослова на архіепископскую каѳедру и внесли еще бóльшую смуту въ дѣла собора. Григорій, не желая служить причиной раздора, добровольно отказался отъ архіепископской каѳедры и въ іюнѣ 381 г. удалился въ Назіанзъ. Здѣсь онъ нашелъ церковь въ рукахъ апполинаристовъ.
Не смотря на всѣ огорченія, которыя доставилъ ему соборъ, и на свое крайнее утомленіе, Григорій взялъ на себя управленіе ею, пока въ 383 г. не былъ избранъ по его указанію епископомъ Назіанза Евлалій. Послѣ его избранія Григорій Богословъ совершенно отстранился отъ участія въ управленіи церковью, рѣшивъ остатокъ дней своихъ посвятить уединенію. Его дѣятельность на Константинопольскомъ соборѣ съ особенной отчетливостью подчеркнула его неприспособленность къ практической дѣятельности, гдѣ нужно не столько управлять, сколько ладить съ людьми, часто поступаясь своими убѣжденіями. Его замѣститель на соборѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ и на каѳедрѣ — Нектарій, уступавшій Григорію во всѣхъ отношеніяхъ, сумѣлъ сохранить за собою предсѣдательство и довести дѣло до благополучнаго конца. Между прочимъ, однимъ изъ постановленій этого собора какъ бы косвенно была подчеркнута та великая услуга, которая была оказана Григоріемъ православной Церкви въ Константинополѣ. На одномъ изъ засѣданій этого собора было постановлено, чтобы Константинопольская Церковь, по важности ея значенія, занимала второе мѣсто послѣ Церкви Римской, и этому своему возвышенію она обязана исключительно трудамъ Григорія Богослова.
III.
IV вѣкъ, въ который протекала жизнь Григорія Богослова и cовершилась его какъ церковная, такъ и главнымъ образомъ литературно-богословская дѣятельность, отмѣченъ не только появленіемъ различныхъ ересей, начиная съ аріанства, но, что еще важнѣе, нарожденіемъ новаго направленія богословской мысли. Исповѣдники вѣры временъ гоненій, жившіе и въ IV вѣкѣ, сохранили непосредственность вѣры и чистоту религіознаго чувства. Они вѣрили, какъ учила Церковь, и вѣра ихъ была проста и искренна. Они были врагами новшествъ и являлись консервативнымъ элементомъ въ Церкви. Но параллельно съ этимъ церковнымъ направленіемъ въ IV вѣкѣ появляется и иное теченіе, представители котораго хотѣли подчинить вопросы вѣры разуму. Очень высоко ставя религіозное знаніе, они не придавали надлежащаго значенія вѣрѣ. Забывая объ ограниченности разума, они полагали, что можно и разсудкомъ, безъ помощи непосредственной вѣры, постичь Божество. Опасность этого направленія обнаружилась въ самомъ же началѣ IV вѣка. Лжеученіе Арія о Второмъ Лицѣ Святой Троицы, распространившееся уже въ 20-хъ годахъ его, являлось именно результатомъ стремленія постичь разумомъ и истолковать Божество Сына Божія.
Хранители истинной вѣры и преданій церковныхъ, св. отцы Церкви не могли относиться равнодушно къ нецерковному направленію, которое проповѣдывалось аріанствомъ подъ видомъ наилучшаго изслѣдованія вѣры — чтобы, какъ хвастливо говорили аріане, «все было вѣрно разсказано и изслѣдовано», и въ лицѣ Григорія Богослова и въ его твореніяхъ Церковь имѣла ревностнаго защитника вѣры, попираемой маловѣріемъ и свободомысліемъ. Историческое значеніе его литературной дѣятельности очень велико.
Обладая тонкимъ, полнымъ мѣткости и сарказма, языкомъ, онъ вскрываетъ несостоятельность аріанскаго убѣжденія въ могуществѣ разума и въ необходимости все согласовать, для блага будто бы самой Церкви съ его велѣніями. Вотъ краткое опредѣленіе различія въ отношеніи къ вѣрѣ между православными и аріанствующими, которое вкладываетъ Григорій Богословъ въ уста аріанствующихъ: «у насъ (аріанъ) ученіе на подобіе хамелеоновъ или полиповъ, принимающихъ непрестанно новый цвѣтъ, а ты (Григорій) — приставшая къ одному мѣсту наковальня, какъ будто всегда одна (и таже) вѣра, что такъ слишкомъ стѣсняетъ догматъ истины, ступая все по одной скучной стезѣ слова». И дѣйствительно, страсть къ новизнѣ, къ оригинальнымъ мыслямъ по серьезнымъ и глубокимъ вопросамъ религіи составляетъ отличительную особенность аріанствующихъ. Григорій Богословъ ставитъ вѣру выше требованій разума въ области религіи. Въ ней есть такіе вопросы, которые недоступны холодному умствованію и которые легче всего постигаются путемъ искренней и глубокой вѣры. Онъ говоритъ: «не скажу: будь смѣлъ, напротивъ того: страшись касаться предметовъ высшихъ, превосходящихъ твои силы». При изслѣдованіи вопросовъ въ религіозной области, по Григорію Богослову, слѣдуетъ всегда различать, «что дóлжно предоставлять одной вѣрѣ и что разуму».
Въ яркихъ краскахъ изображаетъ онъ противоположность между ограниченностью нашего ума и предметомъ его постиженія — неизслѣдимымъ Божествомъ. «Мы какъ бы строимъ что-то огромное малымъ орудіемъ, когда человѣческою мудростію уловляемъ вѣдѣніе сущаго, когда къ предметамъ сверхчувственнымъ приступаемъ съ своими чувствами, которыя заставляютъ насъ кружиться и обманываться, и не можемъ неприкосновеннымъ умомъ подойти сколько-нибудь ближе къ истинѣ».
По его мнѣнію «обнять мыслію столь великій предметъ совершенно не имѣютъ ни силъ, ни средствъ не то что люди, оцѣпенѣвшіе и преклоненные долу, но даже весьма возвышенные и боголюбивые». Поэтому понятно, что разсужденіе о предметахъ вѣры можетъ быть дѣломъ только избранныхъ, отмѣченныхъ Богомъ, дѣятелей Церкви. Богъ только Моисею велѣлъ вступить въ кругъ облака и бесѣдовать съ нимъ, Іисусъ Христосъ открылъ свое божественное достоинство на Ѳаворѣ только избраннымъ апостоламъ Петру, Іакову и Іоанну. Народъ — младенецъ въ вѣрѣ, и ему необходимо лишь пастырское наставленіе въ истинахъ вѣры. Григорій отдаетъ предпочтеніе христіанину, просто вѣрующему, передъ тѣмъ, который слишкомъ полагается въ дѣлѣ религіи на разумъ. «Скудный въ словѣ и знаніи, — говоритъ онъ, — опирающійся на простыхъ реченіяхъ и спасающійся на нихъ, какъ на малой ладьѣ, выше борзаго на языкъ глупца, который съ невѣжествомъ довѣряетъ разумнымъ доказательствамъ».