Страница 8 из 11
Уже не изнеможение от физического труда, как в детстве, давал нам вкушать Господь, а искушения от плоти, от мира и от диавола. Когда ты просто паломник, мальчик, когда ты только трудишься,- это одна жизнь. И совсем другое - когда ты избрал жизнь со Христом и во Христе. Тогда эта невидимая брань настолько поражает в самую сердцевину, вскрываются все сокровенные страсти - особенно гордыня и уныние,- что давит неимоверно, раздавливает человека. И вот с этим ты приходишь к старцу. Готовишься целый день, думаешь, как же открыть это, а разрешается все за две-три минуты. Он даже не слушает, просто дает ответ, как эту страсть победить, почему это происходит и в чем надо искать первопричину греха. Удивительно, чем бы ни било нас, сердце наше не оставалось во гневе до захода солнца. Господь готовил нас - не только меня, но и других - на служение священническое, епископское так, чтобы мы опытно, через свою жизнь познали, что такое скорбь, что такое гонение, что такое решение. Схиигумен Савва в последние месяцы жизни очень сильно болел. Ему нужно было все время на свежем воздухе быть. И я каждый день носил «на горку» раскладушку. А там эконом нас гонял, архимандрит Ириней, исполняя чью-то волю, чтобы не появлялся старец там. И вот один раз помалодушничал я, не понес. Через некоторое время прибежал - уже унесли раскладушку.
А духовный отец обратился ко мне со словами: - Дорого яичко к пасхальному дню. Ты,- говорит,- ощутил, как тяжело не исполнить послушание? Не осознал, но еще осознаешь. И потом целую неделю я ходил с этим камнем. Даже подойти не мог, и он подошел ко мне сам. Спрашивает: - Помучался? А теперь пойдем на исповедь. И вот после этого я действительно осознал и насколько тяжело не иметь послушания, всецелой преданности духовнику, и насколько много будет искушений от внешних, и что значит верность тому пути, который ты избираешь. Впервые я познал, как тяжело быть одному, когда он почил в Бозе. Я тогда еще был студентом, в семинарии учился. До этого душа моя не знала, что такое вопросы неразрешенные. Как под крыльями птицы находился - в тепле, в сумерках, покрытый молитвой. А тут оказался как бы наедине с внешними студенческими знаниями, а в них заключено много проблем, решить которые через книги невозможно. На них может ответить лишь ум духоносный, ясный и чистый, который не заражен этим внешним миром и не живет по его законам. Я приехал на отпевание и почувствовал, как много-много потерял. Но это чувство не поработило меня. Когда я начал входить в пещеры, то увидел, что Господь есть не Бог мертвых, но Бог живых (Мк. 12, 27). И как тогда все решалось - незаметно и просто - так и по настоящий день все решается. То, что я испытал в общении с духовником, еще до конца не осознано.
Некоторые грани стали проясняться после его смерти. Живя в монастыре, мы подозревали, каковы в действительности гонения на старцев - и от внешних, и от внутренних. Видели, как они возвращаются из некоторых мест и потом по целому месяцу не могут выйти из кельи. Когда этих отцов уже не было в живых, наш фельдшер, игумен Феодорит, рассказывал, как они приходили к нему с переломанными пальцами, с тем, что еще дано было претерпеть. В жизни они никому и никогда об этом не говорили. В обитель приезжали тайно и партсекретари, и сотрудники КГБ - те, что являлись их внешними гонителями. И старцы принимали их - ночью, когда никто не видел. С любовью беседовали со всеми, даже с отъявленными злодеями. И люди преображались в обители, становились по-детски обновленными своей душой. Через все это я впервые познал, что такое священническое служение, что такое истинное духовничество, когда духовник несет скорби и болезни от всего, от всех своих духовных чад, а не просто знает меня, по слову Господа. Духовничество - это крестоношение. Это тот подвиг, тот путь, по которому прошел Господь. Записала Елена Сапаева
Инокиня Наталия (Аксаментова). Не власть, а бережность и деликатность
Меня попросили как-то посоветовать одному молодому человеку, к кому из духовников ему обратиться - что-то неладное, противоречивое творилось в его душе. Просившие знали меня, были доверительно расположены и, само собой, рассчитывали на то, что наши «вкусы» совпадут и здесь, что я смогу познакомить их с таким священником, который вполне удовлетворит человеческий и духовный поиск их сына. Поначалу я, было, внутренне отозвалась: уж больно хотелось помочь. И в какой-то момент даже вспомнила об одном московском священнике, который, казалось, соответствовал запросам людей такого плана - высокообразованный, интеллектуал, сам выходец из культурной творческой среды.
* * * Ныне весьма многие ищут духовного руководства, ориентируясь при этом на собственное понимание того, каким оно должно быть. Многие кидаются исключительно на поиски «прозорливых старцев», «блаженных» и просто именитых духовников. И это можно понять, когда люди попадают в чрезвычайно трудные, почти неразрешимые ситуации и верится им, что помощь должна исходить от того, кто являет, по их мнению, ярчайший пример богоизбранности. Однако отчаяние толкает их порой в «дружеские» объятья старцев и стариц-самозванцев, слепотствующих вождей, самопровозглашенных провидцев. Иные же, если и не ищут «великих», то, изголодавшись по адекватному человеческому общению, по внимательным благорасположенным глазам, по сердечному, неповерхностному отклику на свою житейскую тугу, тем самым как бы низводят Таинство на бытовой уровень, лишая его принадлежащего ему духовного содержания. А ведь должна произойти Встреча - должно совершиться Таинство Созвучия. Таинство неподдельное, ненадуманное, обусловленное сугубой необходимостью во вмешательстве Божием. За этим - непреложно - мы становимся свидетелями Божественного Отклика. * * * Видимо, все и начинается с глубокой внутренней неудовлетворенности: собой, жизнью - это подвигает нас искать Божественного вмешательства, помощи свыше. Если позволите, в некотором смысле это и есть первое духовное руководство. Со мной нечто подобное происходило лет в 13-14.
Неудовлетворенность была горькой, тупиковой. Именно тогда произошло и первое в жизни соприкосновение со священным, неотмирным: нашла (где-то на библиотечных полках) житие преподобного Кирилла Белозерского. Помните место, где преподобный сидит у печи, смотрит на пылающие поленья и обращается к себе: «Смотри, Кирилл, так и ты будешь гореть…». Я подумала тогда: «Вот настоящая жизнь - иметь такой помысл!». И расплакалась. От счастья. Я поняла, что совсем иная, полноценная жизнь есть, и она зависит от качества мыслей в голове. Это было понято как-то кожей, обонянием, сердцем. Я не была тогда даже крещена, но случившееся переживание - мой первый религиозный опыт. И это и было тем Бо жест венным вмешательством в человеческую жизнь, которого мы все, по сути, только и чаем, но не всегда распознаем. Зачастую мы форсируем события, тогда как иные ситуации требуют и долгих лет ожиданий. В моей судьбе явилось благом даже то, что выросла я не в религиозной семье, и мне ничего не было навязано родными, ибо я из той категории людей, которые органически не принимают никакого насильственного вторжения в личный духовный план - то, что сейчас в среде верующих зачастую происходит. Через шесть лет (после «знакомства» с преподобным) я уже была в монастыре - за несколько тысяч километров от дома, а еще через два года (не раньше и не позже) Богу угодно было даровать мне духовника.
* * * …То, как принимал богомольцев архимандрит Кирилл (Павлов), какой пример духовничества он являл, требует, конечно, отдельного повествования. В свое время люди - и духовенство, и миряне, и монашествующие, окормлявшиеся у него, думаю, еще не раз и скажут об этом, и напишут теплые благодарные слова. Наплыв посетителей к нему на тот период, когда он, будучи еще в силах, принимал у нас в Переделкине, был каждодневным. Народ ехал издалека, ехал и ради исповеди, и за добрым советом.
Собственно эта короткая фраза, помимо того, что указывает на основные принципы духовного руководства, отнюдь не как доминирующего рычага влияния на судьбы людей, характеризует еще и самого отца Кирилла как поразительно скромного, смиренного человека. Он всегда испытывал (по крайней мере, мне так казалось) некоторую неловкость, когда его откровенно провозглашали старцем или ожидали от него судьбоносных радикальных решений. Отсюда и неизменные общие исповеди, как желание еще и не выделяться, не быть более чем рядовым, могущим вязать и решить иереем, то есть - быть обыкновенным. Чего, кстати, не скажешь о многих молодых духовниках и новоявленных «старцах» и «старицах», упомянутых выше, которые, не имея ни опыта, ни элементарной скромности, дерзают грубо вторгаться в человеческую жизнь, круша и ломая все на своем пути и ожидая к своей персоне исключительных знаков почтения. «Что я могу? - часто говаривал отец Кирилл.- Я только выслушать человека и могу. Больше никакого толку от меня нет». Соответственно - деликатным и бережным по отношению к другой душе было и его духовничество. Его совет вытекал настолько естественно и органично из повествования самого вопрошавшего, что складывалось ощущение, будто сама жизненная ситуация подводила к такому пути решения.