Страница 31 из 69
с ними вместе — и кучи бумажной переписки и возни, экономов, секретарей, кражу,
бестолковщину, прославилась благотворительностью в Петербурге и наделала
кутерьму в К***; княгиня же О***[125], бывшая
до нее губернаторшей в том же вашем городе К***, не завела никаких заведений,
ни приютов, не прошумела нигде дальше своего города, не имела даже никакого
влияния на своего мужа и не входила ни во что, собственно правительственное и
официальное, а между тем доныне никто в городе не может о ней вспомнить без
слез, и всяк, начиная от купца до последнего бобыля, до сих пор еще повторяет:
«Нет, не будет другой никогда княгини О***!» А кто это повторяет? Тот же самый
город, для которого, вы полагаете, ничего невозможно сделать, — то же самое
общество, которое вы считаете испорченным навеки. Итак, будто бы уж ничего
нельзя сделать? Вы устали — вот и все! Устали оттого, что принялись слишком
сгоряча, слишком понадеялись на собственные силы, женская прыть вас увлекла…
Повторяю вам вновь то же самое, что прежде: ваше влияние сильно. Вы первое лицо
в городе, с вас будут перенимать все до последней безделушки, благодаря
обезьянству моды и вообще нашему русскому обезьянству. Вы будете
законодательницей во всем. Если вы только собственные ваши дела станете
обделывать хорошо, то и сим уже сделаете влияние, потому что заставите других
заняться получше собственными делами. Гоните роскошь (покамест нет других дел),
уже и это благородное дело, оно же притом не требует ни суеты, ни издержек. Не
пропускайте ни одного собрания и бала, приезжайте именно затем, чтобы
показаться в одном и том же платье; три, четыре, пять, шесть раз надевайте одно
и то же платье. Хвалите на всех только то, что дешево и просто. Словом, гоните
эту гадкую, скверную роскошь, эту язву России, источницу взяток,
несправедливостей и мерзостей, какие у нас есть. Если вам только одно это
удастся сделать, то вы уже более принесете существенной пользы, чем сама
княгиня О***. А это, как вы сами видите, даже не требует никаких пожертвований,
даже и времени не отнимает. Друг мой, вы устали. Из ваших же прежних писем я
вижу, что для начала вы уже успели сделать много хорошего (если бы не слишком
торопились, вышло бы еще больше), о вас уже распространились слухи вне К***;
кое-что из них дошло и до меня. Но вы еще очень поспешны, вы еще слишком
увлекаетесь, вас еще слишком шевелит и сражает всякая неприятность и гадость.
Друг мой, вспомните вновь мои слова, в справедливости которых, говорите, что
сами убедились: глядеть на весь город, как лекарь глядит на лазарет. Глядите же
так, но прибавьте к этому еще кое-что, а именно: уверьте самую себя, что все
больные, находящиеся в лазарете, суть ваши родные и близкие к сердцу вашему
люди, тогда все пред вами изменится: вы с людьми примиритесь и будете
враждовать только с их болезнями. Кто вам сказал, что болезни эти неизлечимы?
Это вы сами себе сказали, потому что не нашли в руках у себя средства. Что ж,
разве вы всезнающий доктор? А зачем вы не обратились с просьбой о помощи к
другим? Разве я даром просил вас сообщить все, что ни есть в вашем городе,
ввести меня в познание вашего города, чтобы я имел полное понятие о вашем
городе? Зачем же вы этого не сделали, тем более что сами уверены, будто я могу
на многое произвести больше влияния, чем вы; тем более что сами же приписываете
мне некоторое не всем общее познание людей; тем более, наконец, что сами
говорите, будто я вам помог в вашем душевном деле более, чем кто-либо другой?
Неужели вы думаете, что я не сумел бы так же помочь и вашим неизлечимым
больным? Ведь вы позабыли, что я могу и помолиться, молитва моя может
достигнуть и до Бога, Бог может послать уму моему вразумление, а ум,
вразумленный Богом, может сделать кое-что получше того ума, который не
вразумлен Им.
До сих пор в ваших письмах вы мне давали только общие понятия о вашем
городе, в чертах общих, которые могут принадлежать всякому губернскому городу;
но и общие ваши не полны. Вы понадеялись на то, что я знаю
Россию, как пять моих пальцев; а я в ней ровно не знаю ничего. Если я и знал
кое-что, то и это со времени моего отъезда уже изменилось. В самом составе
управления губерний произошли значительные перемены: многие места и чиновники
отошли от зависимости губернатора и поступили в ведомство и управление других
министерств; завелись новые чиновники и места, словом — губерния и губернский
город являются относительно многих сторон в другом виде, а я просил вас ввести
меня совершенно в ваше положение, не какое-либо
идеальное, но существенное, чтобы я
видел от мала до велика все, что вас окружает.
Вы сами говорите, что в небольшое время пребывания вашего в К*** узнали
Россию более, чем во всю свою прежнюю жизнь[126]. Зачем же вы не поделились со мной вашими знаниями?
Говорите, что не знаете даже, с которого конца начать, что куча сведений вами
набрана в голову еще в беспорядке ( NB причина неудач). Я вам помогу их
привести в порядок, но только выполните следующую за сим просьбу добросовестно,
как только можно, — не так, как привыкла исполнять ваш брат — страстная
женщина, которая из десяти слов восемь пропустит и ответит только на два, затем
что они пришлись ей как-нибудь по сердцу, но так, как наш брат — холодный,
бесстрастный мужчина, или, лучше, как деловой, толковый чиновник, который,
ничего не принимая особенно к своему сердцу, отвечает ровно на все пункты.
Вы должны ради меня начать вновь рассмотрение вашего губернского города.
Во-первых, вы мне должны назвать все главные лица в городе по именам, отчествам
и фамилиям, всех чиновников до единого. Мне это нужно. Я должен быть им так же
другом, как вы сами должны быть другом им всем без исключенья. Во-вторых, вы
должны мне написать, в чем именно должность каждого. Все это вы должны узнать
лично от них самих, а не кого-либо другого. Разговорившись со всяким, вы должны
спросить его, в чем состоит его должность, чтобы он назвал вам все ее
предметы и означил ее пределы. Это
будет первый вопрос. Потом попросите его, чтобы он изъяснил вам, чем именно и
сколько в этой должности, под условием нынешних обстоятельств, можно сделать
добра. Это будет второй вопрос. Потом, что именно и сколько в этой же самой
должности можно наделать зла. Это будет третий вопрос. Узнавши, отправляйтесь к
себе в комнату и тот же час все это на бумагу для меня. Вы уже сим два дела
сделаете разом: кроме того, что дадите мне средство впоследствии вам
пригодиться, вы узнаете сами из собственных ответов чиновника, как понимает он
свою должность, чего ему недостает, словом — своим ответом он обрисует самого
себя. Он вас может даже навести на кое-что сделать теперь же… Но не в этом
дело: до времени лучше не торопитесь; не делайте ничего даже и тогда, если бы
вам показалось, что можете кое-что сделать и что в силах чему-нибудь помочь.
Лучше пока еще попристальней всмотреться; довольствуйтесь покамест тем, чтобы
передать мне. Потом на той же страничке, насупротив того же места или на другом
лоскутке бумаги — ваши собственные замечания, что вы заметили о каждом
господине в особенности, что говорят о нем другие, словом — все, что можно
прибавить о нем со стороны.
Потом такие же сведения доставьте мне обо всей женской половине вашего
города. Вы же были так умны, что сделали им всем визиты и почти их всех узнали.
Впрочем узнали несовершенно, — я в этом уверен. Относительно женщин вы
руководствуетесь первыми впечатлениями: которая вам не понравилась, вы ту
оставляете. Вы ищете все избранных и лучших. Друг мой! за это я вам сделаю
упрек. Вы должны всех любить, особенно тех, в которых побольше дрянца, — по
крайней мере, побольше узнать их, потому что от этого зависит многое и они
могут иметь большое влияние на мужей. Не торопитесь, не спешите их наставлять,
но просто только расспрашивайте; вы же имеете дар выспрашивать. Узнайте не
только дела и занятия каждой, но даже образ мыслей, вкусы, что кто любит, что
кому из них нравится, на чем конек каждой. Мне все это нужно. По-моему, чтобы
помочь кому-либо, нужно узнать его всего насквозь, а без того я даже не
понимаю, как можно кому-либо дать какой-либо совет. Всякий совет, какой ему ни
дашь, будет обращен к нему своей трудной стороной, будет не легок,
неудобоисполним. Словом, женщин — всех насквозь! чтобы я имел совершенное