Страница 19 из 69
он о приезде государя в Москву во время ужасов холеры[72], — черта, которую едва ли показал кто-нибудь из
венценосцев и которая вызвала у него сии замечательные стихи:
Небесами[73]
Клянусь: кто жизнию своей
Играл пред сумрачным недугом,
Чтоб ободрить угасший взор, —
Клянусь, тот будет Небу другом,
Какой бы ни был приговор Земли слепой.
Он умел также оценить и другую черту в жизни другого венценосца, Петра.
Вспомни стихотворенье «Пир на Неве»[74], в
котором он с изумленьем спрашивает о причине необыкновенного торжества в
царском доме, раздающегося кликами по всему Петербургу и по Неве, потрясенной
пальбою пушек. Он перебирает все случаи, радостные царю, которые могли быть
причиной такого пирования: родился ли государю наследник его престола,
именинница ль жена его, побежден ли непобедимый враг, прибыл ли флот,
составлявший любимую страсть государя, и на все это отвечает:
Нет, он с подданным мирится,
Виноватому вину
Забывая, веселится,
Чарку пенит с ним одну.
Оттого-то пир веселый,
Речь гостей хмельна, шумна,
И Нева пальбой тяжелой
Далеко потрясена.
Только один Пушкин мог почувствовать всю красоту такого поступка. Уметь не
только простить своему подданному, но еще торжествовать это прощение, как
победу над врагом, — это истинно Божеская черта. Только на небесах умеют
поступать так. Там только радуются обращению грешника еще более, чем самому
праведнику, и все сонмы невидимых сил участвуют в небесном пиршестве Бога.
Пушкин был знаток и оценщик верный всего великого в человеке. Да и как могло
быть иначе, если духовное благородство есть уже свойственность почти всех наших
писателей? Замечательно, что во всех других землях писатель находится в
каком-то неуважении от общества, относительно своего личного характера. У нас
напротив. У нас даже и тот, кто просто кропатель, а не писатель, и не только не
красавец душой, но даже временами и вовсе подленек, во глубине России отнюдь не
почитается таким. Напротив, у всех вообще, даже и у тех, которые едва слышат о
писателях, живет уже какое-то убеждение, что писатель есть что-то высшее, что
он непременно должен быть благороден, что ему многое неприлично, что он не
должен и позволить себе того, что прощается другим. В одной из наших губерний,
во время дворянских выборов, один дворянин, который с тем вместе был и
литератор, подал было свой голос в пользу человека, совести несколько
запятнанной, — все дворяне обратились к нему тут же и его попрекнули, сказавши
с укоризной:
«А еще и писатель!»
1846
XI
Споры
(Из письма к Л***)[75]
Споры о наших европейских и славянских началах, которые, как ты говоришь,
пробираются уже в гостиные, показывают только то, что мы начинаем просыпаться,
но еще не вполне проснулись; а потому не мудрено, что с обеих сторон
наговаривается весьма много дичи. Все эти славянисты и европисты, или же
староверы и нововеры, или же восточники и западники, а что они в самом деле, не
умею сказать, потому что покамест они мне кажутся только карикатуры на то, чем
хотят быть, — все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета,
никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу. Один
подошел слишком близко к строению, так что видит одну часть его; другой отошел
от него слишком далеко, так что видит весь фасад, но по частям не видит.
Разумеется, правды больше на стороне славянистов и восточников, потому что они
все-таки видят весь фасад и, стало быть, все-таки говорят о главном, а не о
частях. Но и на стороне европистов и западников тоже есть правда, потому что
они говорят довольно подробно и отчетливо о той стене, которая стоит перед их
глазами; вина их в том только, что из-за карниза, венчающего эту стену, не
видится им верхушка всего строения, то есть главы, купола и все, что ни есть в
вышине. Можно бы посоветовать обоим — одному попробовать, хотя на время,
подойти ближе, а другому отступиться немного подалее. Но на это они не
согласятся, потому что дух гордости обуял обоими. Всякий из них уверен, что он
окончательно и положительно прав, и что другой окончательно и положительно
лжет. Кичливости больше на стороне славянистов: они хвастуны; из них каждый
воображает о себе, что он открыл Америку, и найденное им зернышко раздувает в
репу. Разумеется, что таким строптивым хвастовством вооружают они еще более
противу себя европистов, которые давно бы готовы были от многого отступиться,
потому что и сами начинают слышать многое, прежде не слышанное, но упорствуют,
не желая уступить слишком раскозырявшемуся человеку. Все эти споры[76] еще ничего, если бы только они оставались в
гостиных да в журналах. Но дурно то, что два противоположные мнения, находясь в
таком еще незрелом и неопределенном виде, переходят уже в головы многих
должностных людей. Мне сказывали, что случается (особенно в тех местах, где
должность и власть разделена в руках двух) таким образом, что в одно и то же
время один действует совершенно в европейском духе, а другой старается
подвизаться решительно в древнерусском, укрепляя все прежние порядки,
противуположные тем, которые замышляет собрат его. И оттого, как делам, так и
самим подчиненным чиновникам приходит беда: они не знают, кого слушаться. А так
как оба мнения, несмотря на всю свою резкость, окончательно всем не
определились, то, говорят, этим пользуются всякого рода пройдохи. И плуту
оказалась теперь возможность, под маскою славяниста или европиста, смотря по
тому, чего хочется начальнику, получить выгодное место и производить на нем
плутни в качестве как поборника старины, так и поборника новизны. Вообще споры
суть вещи такого рода, к которым люди умные и пожилые покамест не должны
приставать. Пусть прежде выкричится хорошенько молодежь: это ее дело. Поверь,
уже так заведено и нужно, чтобы передовые крикуны вдоволь выкричались затем
именно, дабы умные могли в это время надуматься вдоволь. К спорам
прислушивайся, но в них не вмешивайся. Мысль твоего сочинения, которым хочешь
заняться, очень умна, и я даже уверен, что исполнишь это дело лучше всякого
литератора. Но об одном тебя прошу: производи его в минуты, сколько возможно,
хладнокровные и спокойные. Храни тебя Бог от запальчивости и горячки, хотя бы
даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом,
потому что затемняет и мутит его. Вспомни, что ты человек не только немолодой,
но даже и весьма в летах. Молодому человеку еще как-нибудь пристал гнев; по
крайней мере, в глазах некоторых он придает ему какую-то картинную наружность.
Но если старик начнет горячиться, он делается просто гадок; молодежь как раз
подымет его на зубки и выставит смешным. Смотри же, чтоб не сказали о
тебе:
«Эк, скверный старикашка! всю жизнь валялся на боку, ничего не делая, а
теперь выступил укорять других, зачем они не так делают!» Из уст старика должно
исходить слово благостное, а не шумное и спорное. Дух чистейшего незлобия и
кротости должен проникать величавые речи старца, так, чтобы молодежь ничего не
нашлась сказать ему в возраженье, почувствовав, что неприличны будут ее речи и
что седина есть уже святыня.
1844
XII
Христианин идет вперед
(Письмо к Щ.....ву)[77]
Друг мой! считай себя не иначе, как школьником и учеником. Не думай, чтобы
ты уже был стар для того, чтобы учиться, что силы твои достигнули настоящей
зрелости и развития и что характер и душа твоя получили уже настоящую форму и
не могут быть лучшими. Для христианина нет оконченного курса; он вечно ученик и
до самого гроба ученик. По обыкновенному, естественному ходу человек достигает
полного развития ума своего в тридцать лет. От тридцати до сорока еще кое-как
идут вперед его силы; дальше же этого срока в нем ничто не подвигается, и все
им производимое не только не лучше прежнего, но даже слабее и холодней
прежнего. Но для христианина этого не существует, и где для других предел
совершенства, там для него оно только начинается. Самые способные и самые
даровитые из людей, перевалясь за сорокалетний возраст, тупеют, устают и
слабеют. Перебери всех философов и первейших всесветных гениев: лучшая пора их
была только во время их полного мужества; потом они уже понемногу выживали из
своего ума, а в старости впадали даже в младенчество. Вспомни о Канте, который
в последние годы обеспамятел вовсе и умер, как ребенок[78]. Но пересмотри жизнь всех святых: ты увидишь, что они
крепли в разуме и силах духовных по мере того, как приближались к дряхлости и
смерти. Даже и те из них, которые от природы не получили никаких блестящих
даров и считались всю жизнь простыми и глупыми, изумляли потом разумом речей
своих. Отчего ж это? Оттого, что у них пребывала всегда та стремящая сила,
которая обыкновенно бывает у всякого человека только в лета его юности, когда