Страница 44 из 56
Как заметил недавно Оуэн Чедвик, "антропоморфиты" - злое прозвище, которым клеймили буквалистов, составлявших в Египте большинство, их противники, "оригенисты" [1]. Разумеется, давая название, они стремились не охарактеризовать это течение, а дискредитировать его. Пустынники-антропоморфиты ни в коем случае не были "сектой" . Они не имели ничего общего с еретической сектой авдиан, существовавшей в Месопотамии и Сирии и ко времени Кассиана почти сошедшей на нет (см. Епифаний Кипрский, Haeres. LXX). "Буквализм" так называемых "антропоморфитов" нельзя приписывать их простоте и невежеству. Дошедшие до нас документы рассказывают о грубых, неотесанных монахах, введенных в заблуждение буквальным пониманием некоторых выражений Писания и представляющих себе Бога в телесном облике. Но на самом деле эта сторона спора в наших источниках во многом искажена. Конечно, в монастырях была масса необразованных "простецов", особенно среди коптов, едва ли хотя бы отдаленно знакомых с эллинской ученостью. Разумеется, в их духовное делание могли вкрасться ошибки. Но в действительности проблема гораздо глубже и сложней. В свое оправдание "антропоморфиты" могли бы сослаться на древнюю и почитаемую традицию, от которой никак нельзя отмахнуться, обвинив ее приверженцев в "невежестве".
История Серапиона включена в большой трактат о молитве, составляющий девятое и десятое "Cобеседования" и написанный от лица аввы Исаака. Оригенистский характер этого трактата очевиден: в любом пункте рассуждений заметны параллели с писаниями Оригена. В духовном возрастании существуют ступени и степени. Аскет восходит от земного к небесному. Перед ним стоит альтернатива: видеть Иисуса "еще смиренным и во плоти" (humilem adhuc et carneum) или созерцать Его в Божественной славе и величии. Первое считается некоей "иудейской немощью" - quodammodo Iudaica infirmitate detenti. При этом Кассиан цитирует 2 Кор. 5:16: "Те, которые пребывают еще в иудейской немощи, не могут видеть Иисуса, грядущего во Царствии Своем, и не могут сказать с апостолом: "Если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем". Но только те могут смотреть на Божество Его чистейшими очами, которые поднимаются с Ним над низкими земными трудами и помыслами и восходят на высочайшую вершину уединения, свободную от всех земных волнений и забот". Вот главный аргумент "оригенистов" в этом споре: Христа по плоти мы уже не знаем (Coll. X, 6; pp. 291-292 Petschenig).
Поэтому из молитвы должны уйти не только любые "изображения" Божества (nullam divinitatis effigiem), о которых грешно даже вспоминать, но "не следует принимать в себя и нечто сказанное, или образы соделанного, или какое-либо очертание" - ne ullam quidem in se memoriam dicti cujusquam vel facti speciem seu formam cujuslibet characteris admittet (Coll. X, 5; p. 291 Petschenig). Это предписание никоим образом не очевидно. Конечно, прежде всего здесь говорится о катарсисе ума, который должен быть чист от потока случайных мыслей и "образов" - и это постоянный объект внимания Кассиана в его аскетической системе. Но ясно, что в этом предостережении заключено нечто большее. Запрещение "memoria dicti cujusque" [воспоминаний о чем-либо сказанном] и "species facti" [образов соделанного], строго и точно исполняемое, изгоняет из молитвы - особенно совершенной молитвы - всякую связь и всякое обращение к евангельскому "образу" Иисуса Христа, Его dicta [изречениям] и facta [поступкам], Его спасительному домостроительству во плоти. По плоти уже не знаем... Вот в чем причина смятения Серапиона, которое нельзя ни развеять, ни утишить экзегетическими разъяснениями. "Отняли у меня Бога моего", - восклицает он. Очевидно, его убедили отказаться при молитве от мысленного образа "Иисуса по плоти", который был ему необходим, чтобы молиться сосредоточенно и знать, "кому поклоняется" он.
Такое делание, на строгий взгляд "оригенистов", являлось "иудейской немощью", признаком несовершенства. Но, отказавшись от "антропоморфного" образа Спасителя, Серапион лишился почвы под ногами. "Кому мне теперь молиться?" - quem interpellem nescio. Конечно, здесь нет и речи о грубом "антропоморфизме". Авва Исаак предлагает выбор между infirmitas Iudaica [иудейской немощью] и "jam non" ["уже не"]. Он ставит вопрос о христологической ориентации в молитве. Как и в какой степени молящийся должен памятовать об историческом Иисусе, "Иисусе по плоти?" Как и в какой степени следует "превосходить" исторический образ в молитвенном делании и опыте? Это главная проблема всей "оригенистской" духовности, начиная с самого Оригена. Ориген никогда не отрицал, что и в богословии и в молитве необходимо отталкиваться от истории. И он от нее именно отталкивается. Человек, идущий вперед, неизбежно уходит всё дальше и дальше от отправной точки. При духовном восхождении на вершину уединения события прошлого - даже евангельские - остаются позади. Новое "духовное" зрение должно преодолеть эти "образы". Аскету нельзя оглядываться назад: он должен смотреть вперед, достигая всё большей славы. Конечная цель созерцания, по Оригену, в познании Отца - разумеется, через познание Сына. Но историческое домостроительство Сына "во плоти" должно быть преодолено.
Несмотря на всю свою пламенную любовь ко Христу Распятому и благоговение перед тайной Воплощения, на высших ступенях созерцания Ориген требует о воплощении забыть, чтобы домостроительство Сына не затмило Его Божественную Славу [2]. Для Оригена "мистика Христа" лишь ступень на пути к "мистике Бога:" "Die Christusmystik ist also Durchgangsstadium zur Gottesmystik", - как говорит Вальтер Фёлькер [3]. В этом - главная опасность оригенизма, становящаяся особенно серьезной во время молитвы. Оригенизм стремится к "дехристологизации" молитвенной практики, упраздняет ее сосредоточенность на историческом домостроительстве спасения. У Иоанна Кассиана эта тенденция очевидна. По верному наблюдению Оуэна Чедвика, Кассиан так увлечен методом созерцания, что почти не упоминает о его Объекте. "В этих монашеских книгах мало, удивительно мало, говорится о Евангелии, об исторической жизни Иисуса Христа, об Откровении Божием" [4]. "Простецы", "simpliciores" Оригена отчаянно сопротивлялись такой тенденции к уходу от исторического Евангелия. Возможно, в этом и заключается смысл "антропоморфитского" движения - точнее, "движения сопротивления" пустынников. Вот поразительный пример столь характерного для христианской жизни III столетия конфликта между "верой народа" и "ученым богословием" [5]. Напряжение сохранялось и в Никейский период.
Главная тайна христианства заключается, безусловно, в том, что "Бог явился во плоти" . И эта истина ничуть не противоречит другой - о том, что Христос "вознесся во славе" (1 Тим. 3:16). Уже сам Ориген начал борьбу с "антропоморфитами", которые "...in Ecclesia positi imaginem corpoream hominis, Dei esse imaginem dicunt" [поставив в церкви телесный образ человека, говорят, будто это образ Божий] (Comm. in Rom. I, 19; PG 14, 871). В толковании на книгу Бытия Ориген упоминает Мелитона как представителя этого неверного учения. Из возражений Оригена можно заключить, что свои основные аргументы Мелитон строил на фактах богоявлений в человеческом облике, описанных в Ветхом Завете, а также вообще на "антропоморфности" библейского языка (Selecta in Gen., ad 1, 26; цит. у Феодорита Киррского: Quaest. in Gen. I, 20; PG 80, 113; Lomm. VIII, 49-52). Среди сохранившихся текстов Мелитона ничего подобного нет, и подтвердить это предположение нечем. Кажется совсем неправдоподобным, чтобы Мелитон был таким грубым антропоморфитом, каким изображает его Ориген. Скорее, он был близок к тем взглядам, которые с такой убежденностью развивал священномученик Ириней Лионский [6]. По Оригену, человек, сотворенный "по образу Божию", не был "телесным человеком" - hunc sane hominem... non intelligimus corporalem [этого человека мы, разумеется, не мыслим телесным]. "Образ Божий" не в теле, а в душе человека.
Только "внутренний человек" сотворен "по образу:" "Interior homo noster est, invisibilis, et incorporalis, et incorruptus atque immortalis" [Наш внутренний человек, невидимый, бестелесный, нетленный и бессмертный]. Иначе нас подстерегает соблазн приписать Богу телесные черты, как и делают некоторые плотские люди - carnales isti homines qui intellectum divinitatis ignorant [те плотские люди, что не разумеют природы Божества]. "Образ", по которому сотворен человек, есть Сын Божий, Спаситель, "рожденный прежде всякой твари" (In Genes. hom. I, 13; pp. 15-18 Baehrens). Но для Оригена это означало только, что всем разумным существам дана способность мыслить, дано чувство "логики" по образу Божественного Логоса [7]. Совсем по-другому развивает ту же мысль священномученик Ириней. Налицо противостояние двух точек зрения, двух подходов. Согласно Иринею, человек действительно создан по образу Логоса. Но Ириней говорит о Логосе Воплотившемся. Человек создан по образу Воплотившегося Слова, так сказать, в предвидении или в предвосхищении. Следовательно, в "образ" включено и тело: "...caro, quae est plasmata secundum imaginem Dei... imaginem habens in plasmate" [плоть, которая создана по образу Божию... имеет образ в создании]. Весь человек создан "по образу Божию" (Adv. haeres. V, 6, 1).