Страница 1 из 3
Во обличение тех, кто откладывает Причащение до последних минут жизни
Информация о первоисточнике
При использовании материалов библиотеки ссылка на источник обязательна.
При публикации материалов в сети интернет обязательна гиперссылка:
"Издательство им. свт. Игнатия Ставропольского" (http://na-lazarevskom.ru/izdatelstvo-im-svt-ignatija/).
Преобразование в форматы epub, mobi, fb2
"Православие и мир. Электронная библиотека" (lib.pravmir.ru).
Введение
Чаша Господня - сообщество с Ангелами, а без Чаши Господней с кем будет сообщество, кроме бесов? Кого чуждаются Ангелы, того похищают бесы. Что, если бы спросить кого-либо так: чего ты больше хочешь - иметь ли Жизнь Вечную или смерть вечную? Получить царство небесное или геенну? Быть в обществе Ангелов или бесов? Не знаю, найдется ли такой, который бы сказал: "Мне лучше смерть, чем жизнь; лучше геенна, чем царство; лучше бесы, чем Ангелы". Не всякий ли скажет так: "Лучше жизнь, чем смерть, лучше царство, чем геенна; лучше Ангелы, чем бесы", ибо всякий человек естественно и разумно больше желает лучшего, а не худшего. Если же, о человек, ты желаешь лучшего, то почему пренебрегаешь Чашей Господней? Если ты боишься вечной смерти, то почему отвращаешься от Вечной Жизни, находящейся в Чаше Господней? Если геенны трепещешь, то почему не ухватишься за Царство, находящееся в Чаше Господней? Если избегаешь бесов, почему не приближаешься к Ангелам, благоговейно окружающим Чашу Господню?
Святитель Димитрий Ростовский
Вот тому доказательство.
Неделю тому назад приходит ко мне вечером один гимназист, молодой человек лет семнадцати, и со слезами на глазах рассказывает следующее:
Его отец, г. П. Ф. Б., глава большой семьи, живущей в страхе Божием и православии, уже седьмой месяц находится в тяжкой, неизлечимой болезни. По словам сына его, слышавшего о ходе болезни отца от доктора, одно легкое совсем уже сгнило, и печальный исход болезни признан тем же доктором неизбежным. Жена больного и все родные после того, как доктор объявил им, что страждущий должен умереть и притом вскоре, даже, может быть, внезапно, со своей стороны, пожелали заблаговременно заняться последним напутствием больного в жизнь вечную через Таинства покаяния и Причащения, о чем и сказали доктору. Но доктор строго запретил им даже напоминать об этом больному, чтобы "не испугать его" и тем не ускорить его смерти.
"Что ваш больной, - говорил доктор, - проживет недолго, это несомненно. Но, во всяком случае, я не могу положительно сказать когда именно он умрет. За эту ночь ручаюсь; он будет еще жив и завтра утром, а там увидим, какой ход примет его болезнь. Быть может, она продлится еще месяц или два. Но, Боже сохрани, если вы напомните ему о Причащении! Это убьет его преждевременно, и тот, кто решится напомнить ему об этом, примет тяжкий грех на свою душу, потому что он ускорит смерть больного.
Нужно дожидаться, - продолжал доктор, - пока сам больной изъявит желание причаститься, или пока он дойдет до такого бессознательного положения, что уже не будет понимать, что с ним будут делать. Тогда можете пригласить своего "попа", и он сделает ему "глухую исповедь" и причастит его, как это часто делают и наши ксендзы. Ведь Таинство Причащения при этом не потеряет своей силы. Оно может заменить и исповедь, потому что в нем также прощаются все грехи".
Госпожа Б. пришла в ужас от этих слов иноверца-доктора, тем более, что она, как женщина вполне православная, очень хорошо понимала, что "глухая исповедь" существует только в умах не понимающих всей силы, условий и важности Таинства святого покаяния. А потому она и послала сына ко мне, как отцу духовному, за советом.
На другой же день, утром, я отправился к больному, взяв с собою Святые Дары. К сожалению, я пришел не вовремя, при больном был доктор (но уже другой, а не прежний), который, потолковав с больным и удаляясь от него, не велел его никому беспокоить. Меня просили зайти вечером. Я пришел вечером и был допущен к больному. Беседуя с ним, я старался выбрать удобную минуту, чтобы напомнить ему об исповеди и Св. Причащении. На мое предложение принять Святые Тайны больной отвечал, что он к этому не готов и не может поститься по причине болезни. "Я исполню это, - говорил он, - когда поправлюсь". Разъяснять, что "при необходимости бывает перемена в законе" (см. Евр. 7, 12), было неуместно. Больной стал засыпать. Так как ни от больного, ни от жены его я не получил дозволения приступить к святому делу, то и оставил его до дальнейшего, более опасного, поворота болезни его, тем более, что твердость мысли и голоса больного пока еще не давали повода для серьезного опасения за его жизнь.
Не знаю, что сказал бы доктор, если бы я решился настоятельно требовать от больного исполнения священной христианской обязанности. Без сомнения, весь неуспех своего лечения, а может быть, и скорую смерть страдальца он приписал бы тому, что я "напугал его Причащением", и пожалуй, после этого написал бы на меня свою претензию во имя гласности. По крайней мере, он с радостью воспользовался бы этим обстоятельством, чтобы вывести себя из неловкого положения, если бы при входе в квартиру больного ему пришлось увидеть крышку гроба его пациента, что и случилось вскоре. Впрочем, он умер с покаянием и после принятия Святых Таин. "Очень жалею, - говорил он после этого, - что я не причастился раньше; так легко мне теперь!"
Православные! Предоставляю вашему и Божию суду такое вопиющее зло со стороны иноверца-доктора, который, может быть, не в первый раз позволяет себе вмешиваться со своим убийственным советом и пагубным для души больного запрещением касательно принятия Святых Таин в такое дело, в котором, при всем его докторском уме, очевидно, он становится на степень злостного невежды.
Ради Бога, в подобных случаях не слушайте никакого доктора и, если угодно, в исполнение слов Писания, почитая врача честью по надобности в нем (Сир. 38, 1) и исполняя его предписания с возможной аккуратностью, в то же время не забывайте, что исцеление больного зависит от Вышнего (Сир. 38, 2). И поэтому, без всякого опасения за жизнь больного, старайтесь заблаговременно располагать его к добровольному принятию им Таинств покаяния и святого Причащения, пока он не дошел еще до состояния "глухой", не принимаемой Церковью, исповеди.
Не забывайте, что во всякой скорби и болезни не после, а прежде и более всего мы должны искать себе утешения у Господа. Начинайте врачевать больного с молитвы за него ко Господу; и Господь, Премудрый, Всеблагой и Всемогущий, пошлет к нему опытного врача, которого Он же поставил на благое дело, и которому Он Сам поможет исцелить больного, указав подходящие способы, особенно, если и сам врач - человек верующий, а не из числа тех, которые советуют больным "глухую исповедь" и боятся святого Причащения, как кое-кто - ладана.
И в самом деле, что такое "глухая исповедь"? Исповедываться - значит поведать то, что кроется внутри меня, в моей душе, в уме и сердце, в моем сознании, и поведать это, то есть, выразить, открыть, обнаружить непременно какими бы то ни было внешними знаками, т. е. или словами, или, по недостатку этой способности, от природы ли или от тяжкой болезни, какими-нибудь другими, но непременно сознательными знаками и телодвижениями.
"Необходимость устного исповедания грехов перед священником сама собою очевидна из того, - говорит преосвященный Макарий 1, - что разрешить грехи в Таинстве покаяния должен священник, а чтобы разрешить или не разрешить какие-либо грехи, надо сначала знать их. Господь даровал пастырям Церкви Божественную власть вязать и разрешать (102 правило Трулльского собора; см. также Ин. 20, 23), без сомнения, не с тою целью, чтобы они вязали и разрешали по безотчетному произволу, но чтобы, напротив, отпускали грехи именно тем, кому можно отпустить, судя по свойству их раскаяния и по степени их грехов; а не отпускали тем, которые окажутся недостойными прощения, по своей ли нераскаянности или по тяжести своих преступлений".
Это догматическое учение, как достояние Вселенской Церкви, подтверждается и свидетельствами Святых Отцов и учителей Церкви, и правилами соборов вселенских и поместных 2. Из всех этих свидетельств и правил ясно видно, как читаем, например, в 102 правиле Трулльского собора, что принявшие от Бога власть "разрешать и вязать" должны рассматривать качество греха и готовность согрешающего к обращению, и таким образом употреблять приличное недугу врачевание, чтобы, не соблюдая меры в том или другом, не утратить возможности спасения недугующего. Или, как читаем у свт. Иоанна Златоуста: "Скажи грех, чтобы разрешить грех; скажи слово, откройся в грехе и скажи: я согрешил" 3. Опять же: "скажи, откройся", а без этого каким же образом принявшие от Бога власть "разрешать и вязать" могут рассмотреть качество греха и готовность согрешающего к обращению?