Внутренний поиск

Обучавший там искусству врачевания кентавр Харон изображался страдавшим от собственных ран), излечивающего своими собственными ранами, в качестве которых в анализе или каунселинге могут выступать собственные потребности или призвание психотерапевта. Та или иная рана — это отверстие в стенах, проход, через который мы можем заразиться сами, но также можем воздействовать и на других. Стрелы любви одновременно ранят и исцеляют и представляют собой призывы. От Эго не истекает сострадания. Однако открытые раны, если за ними ежедневно не ухаживать, могут воспринять чужую инфекцию, послужив причиной заболевания, поражающего личность в целом. Чтобы оказаться в состоянии помочь кому-либо еще, я вынужден обратить внимание на свои потребности и страдания.

Из всех препятствий, мешающих успешному процессу исцеления, при каждой встрече особого внимания заслуживает любопытство. Я не имею в виду болезненное или извращенное любопытство, частично свойственное каждому из нас и являющееся частью зла или первородного греха, без которого вообще непостижимо наше существование. Любопытство — это не только сублимированная скоптофилия или вуайеризм, но и само волнение, вызываемое встречей с чужой грязью. Любой человек, связанный по роду своей профессии обязательством соблюдать тайну, должен прийти к соглашению с этой стороной своей натуры. В действительности любопытство может означать не более чем страсть к сплетням, которая во многом питается из источников собственной непрожитой жизни психотерапевта или жизни, прожитой им через других.

Но любопытство является и более глубоким недостатком. Для св. Бернара из Клерво, в поучении которого «Познай себя самого» говорится о духовной дисциплине самопознания, первым шагом, уводящим от пути истинного, была не гордыня, не праздность, не похоть или вожделение — этим шагом было любопытство. Св. Бернар говорит главным образом о деструктивности подобного шага в отношении самого человека, о вреде, который может причинить любопытство душевному миру и духовному просветлению. Своим светом Эго пытается выявить причины любопытства в укромных уголках личности, выискивает детали детских воспоминаний, поощряет периоды молчаливой интроспекции. Нам любопытно узнать, кто мы, каким образом мы стали такими, тогда как при религиозной установке мы бы изначально признали, что являемся Божьими созданиями и стали тем, кто мы есть, по Божьей воле, а не вследствие случайных обстоятельств воспитания. Предостережение св. Бернара о разрушительной силе любопытства, будучи интерпретировано в терминах глубинной психологии, означает, что бессознательному разрешается «наносить визиты» в сознание выбранным им путем и в выбранное им время, причем без какой-либо попытки составить историю болезни в качестве ответа на вопрос «почему».

Итак, один человек своим любопытством возбуждает любопытство в другом человеке, сидящем напротив. Чувствуя себя объектом любопытства, тот начинает хвалить или ругать себя, находит в себе недостатки, обвиняет себя, развивает свои супер-Эго и Эго за счет простого осознания — словом, начинает чувствовать себя пациентом с диагнозом из учебника, воспринимать себя как воплощение проблемы, а не как душу.

На практике любопытство проявляется в вопросах. Меня спрашивают: «Снятся ли другим людям подобные сновидения?» Или же человек читает Кляйн, Хорни, Фромма, чтобы узнать, как «другие школы» будут рассматривать интересующую его проблему. Часто такое чтение называют «интеллектуализацией», но, скорее, здесь мы имеем дело с проблемой чувства. Любопытство порождается чувством сомнения и неуверенности; человеку необходимы другие люди, подтверждающие его опыт, когда нет веры в себя или когда она ослаблена. Любопытство уничтожает доверие к аналитику или консультанту: начинается этап постоянного сравнения, попыток выйти за пределы ситуации, оценить ее со стороны, принимать решения относительно сложившейся ситуации с так называемой объективной точки зрения. Объективная точка зрения располагается как бы на склоне холма, где человек находится вне вихря чувств. Однако в центре вращающегося круга объективности ровно столько, сколько и за пре-лелами бурлящего водоворота страсти. Любопытство не только выискивает и преследует, оно выслеживает и хватает мертвой бульдожьей хваткой.

После раскрытия секретов, после прозвучавших признаний нет надобности возвращаться к ним вновь и вновь, делать их краеугольными камнями психопатологии. Целью признания является очищение. То, что смыто, ушло, унесено рекой в далекое море. Бессознательное может поглотить наши грехи. Оно оставляет их в покое, давая чувство самопрощения. Но любопытство стремится выяснить, что в данный момент «делают» грехи: действительно ли они ушли? Не осталось ли чего-нибудь еще? Таким образом, любопытство не оставляет в покое тот или иной комплекс. Напротив, оно питает комплекс, предоставляя ему новые возможности переживания, увеличивая чувство вины. Ничто другое не может сделать встречу в большей степени неудачной (причем при полной иллюзии прогрессивных терапевтических открытий), чем ситуация, когда человек, охваченный стремлением исповедаться, попадает в руки консультанта, одержимого ненасытным любопытством. Любопытство — отрицательная интроверсия, узко интроспективная, а не откровенно созерцательная. Так, в «Облаке незнания» («The Cloud of Unknowing») любопытство рассматривается как часть деятельности, не подходящая для созерцательной жизни, то есть для установки слушающего. Фенелон (1651-1715), великий наставник человеческих душ, в своих «Духовных письмах» заявляет, что любопытство представляет собой сверхактивность.

Он описывает, каким образом протекает беседа между двумя расположившимися в креслах людьми. Кратко обобщая его слова, скажем, что Фенелон полагал необходимым, чтобы человек время от времени обращался к кому-либо для задушевной беседы (исповеднику, наставнику, аналитику). Он утверждал: «Не обязательно, чтобы такое лицо прибыло издалека и оказалось бы лучшего, чем у вас, поведения. Достаточно просто побеседовать с человеком, далеким от философствования и лишенным любопытства» («Письма», 156).

Согласно Фенелону, такой исповедник не обязательно должен быть человеком идеального поведения, образцом, но желательно, чтобы он не отличался любопытством, не любил задавать много вопросов.

Современные формы любопытства очень наглядно проявляются в анализе, особенно в тех случаях, когда большое внимание уделяется психодинамике. При анализе такого рода, применяемом как к области воспоминаний о раннем детстве, так и к реакциям переноса, используется выведывание и выпытывание, как будто в глубины души можно проникнуть, только проявляя к ним любопытство. Затем мы видим бесконечное прослеживание ассоциаций, вычисление механизмов и диагнозов; причем все сопровождается дилетантским использованием клинических терминов (эпитеты «невротический», «параноидальный», «маниакальный»). Кто может «вычислить» другого человека? Кто может хоть ненамного увеличить свой личностный рост с помощью озабоченности и интроспекции? Один Бог, возможно, знает нас, но Его знание, безусловно, не результат вычислительных операций. Особенно ошибочно мнение, что старательно собирая детали, мы можем раскрыть тайну личности. Детали жизненных происшествий, если они не являются репрезентативно символическими, не оказывают существенного влияния на душу. Они формируют только ее «собирательный шум» и периферийные области, а не индивидуальную субстанцию. Человек обращается к каунселингу с целью освободиться от груза событий и происшествий, стремясь обрести истину, шагнуть за пределы банальностей, которые он сам таковыми признает, но запутался в их паутине.

Здесь задача состоит в том, чтобы вырваться в неизвестность нового качества, а не в том, чтобы путем выспрашивания устанавливать детали ради определения шаблона или паттерна. Вспомним, как много времени старики уделяют размышлениям и воспоминаниям и как мало паттернов они в состоянии обнаружить в конце своей долгой жизни! Чем дольше и лучше один человек знает другого, как, например, при многолетнем глубинном анализе, тем меньше его уверенность в истинных корнях проблем, требующих решения, ибо истинной причиной всегда бывает сама личность, которая не является ни болезнью, ни проблемой, а представляет собой неразрешимую тайну.