Страница 8 из 23
Мы закивали головами и замычали, в знак признания высокой эстетической ценности полотна. И тут Митенька, почему-то один имевший право на собственное суждение, громко сказал: «А мне не понравилась. Какая-то мрачная…».
Не помню подробностей разбирательства дела, могу лишь завершить повествование печальным свидетельством. Мой брат так и не смог выдержать душной обстановки эпохи и того идеологического пресса, который обезличивал более покорные, чем у Мити, «смиренные» души. Он скончался тридцати лет от роду, в расцвете своего пианистического таланта, от внезапно посетившей его болезни, при ясном уме и твёрдой памяти, в детской надежде на милость Господа.
Верю, что его душа сейчас пребывает там, где сияет вечная правда и где нет места человеческому лукавству и лести…
Осень
Мы ходили с Митенькой в школу всегда вместе. Нужно было проехать одну станцию метро (от Профсоюзной до Академической) и затем пройти по улице Гарибальди, чтобы достичь 45-й английской спецшколы с её неизменным и почти что бессмертным директором Миль-грамом*. Учиться для нас было одно удовольствие. Вот почему мы с великой бодростью и прытью бежали от метро по направлению к школе, стараясь по пути обогнать друг друга.
Во втором классе домашние нас отпускали уже одних. В Москве было спокойно в конце 60-х годов, по крайней мере, днём…
Мне вспоминается осенняя аллея, золотистые клёны, мало-помалу застилавшие ещё зелёную
-----------
*Скончался в 2011 г.
траву газонов своими роскошными листьями, похожими на человеческую ладонь с широко растопыренными пальцами… Над головой синело чистое небо, совершенно свободное от туч. В воздухе пахло свежестью, утренняя прохлада обдавала нас ветерком, в невидимых струях которого совершали свой прощальный танец ярко-жёлтые и красно-зелёные листья клёнов. Два брата-близнеца в мешковатых серых школьных формах, с ранцами за спиной, поспешали к первому уроку.
Он начинался по обыкновению в половине девятого утра…
В этот раз мы вышли с изрядным запасом времени, и нам почему-то захотелось помедлить среди деревьев, кроны которых в утренних лучах солнца казались ослепительно золотыми. Мы шли рядом не разговаривая. Митя сначала пытался пройти по бордюру, не теряя равновесия, а потом ступил прямо на газон. Мыском ботинка он намеренно задевал ковёр из опавшей листвы, производя ею приятный шум, впрочем, не привлекая внимания взрослых, спешивших мимо по своим делам.
Мне трудно теперь передать словом необыкновенную атмосферу этого утра. Вроде бы всё было обыденно, как всегда… а между тем, наши души, пленённые красотой русской осени, устремились вдруг мыслью в небо, которое раскинулось над нами великолепным пологом.
Может быть, мы оба почувствовали тогда то, что я сегодня назвал бы «невыразимой тайной бытия»…
Посмотрев на своего братца, сосредоточенно прокладывающего себе тропочку среди кленового покрова, я вдруг спросил его: «Митя, а где… Бог?». Тот, нисколько не удивившись, взглянул на меня и серьёзно ответил: «Везде...». Комментариев и новых вопросов не последовало… Ещё минуту-другую мы медленно брели по газону в молчании… Всё окружающее пространство было залито светом, который, казалось, проникал внутрь нас и делал тела невесомыми, словно былинки…
Внезапно очнувшись, поправив ранцы, мы, не сговариваясь, одновременно сорвались с места и побежали по направлению к уже показавшейся вдали школе. Философская минутка прошла так же быстро, как и началась…
Судить о ней можно по-разному. Однако я до сих пор помню ответ моего брата Митеньки: «Везде…». И там, в недосягаемой выси небес, и среди весело-печальных клёнов, и между нами, никогда друг с другом не расстававшимися, – везде Бог! Устами ученика второго класса советской школы изрёк слово Своё Создатель видимого и невидимого мира! Более не сказано было ничего, однако сказанного достаточно… Sapienti sat*!
Школьная суета захватила нас в свою круговерть тотчас, как мы переступили порог здания. Ни Митенька, ни я в тот день (равно и в последующие) не возвращались к «богословским» темам. Ничем не отличаясь от тысяч своих сверстников, октябрят и пионеров, мы были к ним, по существу, и не способны. Школьная жизнь била ключом, вращая детские помыслы вокруг нехитрых дел и уроков, забиравших, однако, все силы души и тела.
А жёлтые и медно-багряные листья клёнов всё продолжали своё осеннее кружение, устилая траву сплошным нерукотворным ковром…
Бог, бесконечно богатый в милости и щедротах, свидетельствовал нам, малышам, о Своей благости и нетленным прикосновением положил в тот час на чистые детские сердца печать тишины, безмолвия и мира… Пусть на одно мгновенье. Но и поныне в нём – вся моя жизнь и упование…
---------------------
*Мудрому достаточно (лат.).
Молитва
Дача… Это слово для нас, городских мальчиков, звучало по-особенному… С ним связывалось всё, что только ни было заветного в жизни подростка, оторванного от родной природы большим городом. Живописные изгибы Москвы-реки, казавшейся в детстве и быстрой, и огромной*… Зелёные прибрежные холмы, стёжки-дорожки, подъёмы и спуски к самой реке, с её заводями, прибрежной осокой и деревянными мостками, излюбленным местом маленьких рыбаков… Лесные рощи, густая трава которых в течение дня сохраняла утреннюю росную влагу и радовала пытливый взор грибников запрятавшимися в ней подберёзовиками… Может быть, мы, мальчишки, ещё не
----------------
*В незабвенных окрестностях подмосковного Тучкова.
умели тогда осознанно любоваться мягким, поэтичным ландшафтом среднерусской полосы, восторгаться свежим, животворным воздухом, напоённым ароматами луговых трав и цветов; но то, что природа – лес, река, небо и земля – безотчётно влекла нас в своё лоно, это не подвергается сомнению.
У сельчан родители выискивали для своих троих сыновей дачку – небольшой домик с террасой – за сходную цену на три летних месяца, а сами приезжали к нам на субботу-воскресенье в царство солнца, воздуха и воды. Помню, как с замиранием сердца в последней декаде мая мы ждали первого погожего денька для переезда на дачу… Если вдруг с утра намеченного числа шёл сильный дождь и переезд отменялся, я плакал в московской квартире горючими слезами, вызывая справедливое презренье брата-близнеца и жалостливый взор бабушки, нашей неизменной воспитательницы и благодетельницы.
Опускаю подробности переезда и вспоминаю первые минуты общенья с дачей… О радость, о восторг, о вдохновенье!.. Что может чувствовать щегол, внезапно выпущенный из душной и грязной клетки на свободу? Как трепещет сердце пичуги, как бьются крылья, вдруг ощутившие давно позабытую струю воздуха – родную стихию для того, кто рождён летать! Я бежал тогда по знакомым и незнакомым тропинкам, жадно внимая ушами, глазами, сердцем всему, что открывалось предо мною.
Природа, казалось, распахивала мне свои материнские объятья, чтобы я окунулся в них с головой, вне себя от счастья, которое невозможно было выразить словом… Тогда я ещё не знал тютчевских строк: «Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик…». И точно: она говорила со мной «берёзовым весёлым языком», как старая добрая нянюшка, наконец дождавшаяся своего любимого питомца и приголубившая его на тёплых коленях…
Крещёные с детства, однако не знавшие Церкви, далёкие от храма с его таинствами (как и наши добрые, любящие родители), мы росли без нательных крестиков и без молитв. Бог пребывал в далёкой, неведомой тайне… Он взирал на нас с высоты Своей святой славы, а мы, Его дети, не смотрели туда, где Он; хотя были со всех сторон окружены Его благостью, ежедневно пользуясь Его неисчислимыми дарами.
Но, впрочем… Я вспоминаю сейчас такие часы и минуты, когда моя душа, кажется, вовсе лишённая спасительного ведения, никем не наученная и не просвещённая, обращалась, сама того не примечая, к своему Создателю…
Вечерело. Солнышко, клонясь к закату, бросало мягкий розовый отсвет на водную гладь реки.
Закатав по колена штаны, совсем как на известном живописном полотне русского художника Н. П. Богданова-Бельского, я держал в руках ореховую удочку. Стоя у прибрежной осоки, напряжённо следил глазами за поплавком из гусиного пера, который пробирался средь стеблей осоки, увлекаемый вдаль быстрым течением, насколько то позволяла длина лески. Прозрачная вода и близкое дно не препятствовали видеть суетившихся вокруг на- ' живки (простого катышка белого хлеба)
плотвичек – главного предмета моего внимания. Дыхание перехватывало от напряжения. Рыбки почему-то проявляли осторожность и не спешили заглотить крючок, лишь слегка пощипывая хлеб. Поплавок всё время дрожал и колебался. Ему вторило и моё детское сердце, натянутое, как струна…