Страница 23 из 23
Подобным образом хорошо отдохнувшее поле, освободившись по весне от зимних оков, раскрывает свои гряды навстречу ласковым лучам солнца и… покоится, каждым, самомалейшим катышком земли ликуя о своём раздолье в преддверии первых всходов.
Сколько прошло времени, не знаю. Моя душа пришла в себя, когда увидела священника с Чашей в руках, произносящего нечто по-цер-ковно-славянски. Не слушая его, я почему-то сказал сам себе, точнее услышал в глубине сердца «Это тебе, это твоё…». Что было в Чаше, для чего её вынесли, я, конечно, не ведал. Но душа неодолимо влекла меня к серебряному сосуду, как будто в нём был сокрыт источник жизни, то, без чего отныне я не смогу жить… Увидев, как другие сложили руки на груди крест-накрест, я сделал то же самое и медленно приблизился к священнику.
Тот, подняв на меня взор, спросил: «Миленький, а ты исповедовался?». О это чудное, «умилительное» слово! Благодарю Господа, что Он тогда вложил его в уста опытного пастыря, знатока душ человеческих! Это слово было так созвучно светлому чувству, которое поселилось у меня на сердце во время безмолвного предстояния алтарю.
– Нет, – ответил я, – а что это такое?
– Останься после службы, я тебя поисповедую…
Отойдя от Чаши непричащённый, я вдруг заплакал, да так сильно, что слёзы хлынули у меня из глаз. Поспешно выбежав из храма, без всякой обиды на священника, я побрёл в университет, размазывая по щекам всё прибывающую солёную влагу. Что было в этих слезах, друзья мои? Не то ли, что чувствует младенец, когда его отторгают от тёплой и щедрой материнской груди?..
Таким и чувствовал я себя тогда – совершенным младенцем, обретшим отчий дом, но не удостоившимся родительского хлеба. От текущих слёз мне становилось всё легче и легче, как будто что-то тяжёлое, мутное, годами копившееся в душе, выходило вон.
Успокоившись и совладав с собой, я вошёл в метро. Земная жизнь с её суетой вновь вступала в свои права. Но на сердце было удивительно свободно и тепло, словно некий огонёк грел его изнутри. Непередаваемое чувство новизны и отрады….
Не так уж наивен семнадцатилетний студент-филолог, чтобы не понимать значения слова «исповедь»… Раскрыть свою совесть священнику, признаться в том, что, подобно занозам, уязвляло душу с детских лет, я, видимо, был пока не готов. Вот почему на следующий день в храм я не пришёл. Для нового шага ко Христу потребовался ещё месяц-другой. Но благодать Господня уже таинственно веяла в моей душе и призывала её к покаянию…
Исповедь
Главные события жизни… Как правило, определяющими вехами судьбы мы почитаем изменения внешнего порядка и потому хорошо их помним. Переезд в иной город, страну; обретение трудового поприща, женитьба, рождение ребёнка… Никакой ошибки в этом нет, ибо всё видимое связано с невидимым, временное – с вечным, телесное – с духовным.
Сейчас, с высоты птичьего полёта осматривая прожитые годы, я останавливаюсь на одном, совсем не примечательном событии, в котором, однако, склонен видеть точку отсчёта и одновременно точку опоры всего своего бытия. Как вы помните, получив приглашение к исповеди от пожилого приходского батюшки, я не тотчас ему последовал. Мысль моя, однако, всё время вращалась вокруг этого предмета.
В душе свершалась незримая работа, может быть, и не совсем мною тогда осознаваемая. Как часто Создатель, Своим недрёманным оком бдящий над нами, со свойственной Ему премудростью устраивает и помогает осуществить то, что нам одним было бы совершенно не под силу… Помнится, я заказал себе гору книг по филологии в университетской библиотеке на Моховой, славящейся своими Императорскими фондами.
Устроившись за широким деревянным столом под уютной лампой и приготовившись к скрупулёзному изучению лингвистических текстов, я вдруг обратил внимание на лежащую поодаль, невесть откуда взявшуюся брошюру со странным названием «Загробные мытарства блаженной Феодоры». Раскрыв её и небрежно перелистав несколько страниц, я вдруг понял, что речь идёт о человеческих грехах и посмертном воздаянии за них на нелицеприятном Божием Суде.
Через полчаса, отложив в сторону учёные фолианты, я уже конспектировал содержимое брошюры, с раскрасневшимися от волнения щеками! Всё, там написанное, относилось непосредственно ко мне! Только звонок, предупреждавший об окончании работы библиотеки, отвлёк меня от тщательного выписывания грехов, изложенных в соответствии с главными страстями и порочными навыками.
Мне казалось, что свод университетского книгохранилища раскрылся, и сам Ангел-Хранитель внимал тогда потугам юноши-христианина подготовиться к первой в его жизни исповеди.
Как нелегко на следующее утро было идти в уже хорошо знакомый храм! В моей душе звучал никому неслышный диалог, и я был его невольным свидетелем!
– Куда ты идёшь, Артемий? Подумай, как тебя там встретят, что скажут, едва ты начнёшь признаваться в столь страшных грехах?
– Нет, иди и не сомневайся, – возражал другой, добрый голос, – ты не первый и не последний, кому приходится каяться, начиная с самого детства, и называть вещи своими именами.
– Ну, хорошо, – противоречил лукавый. – Давай отложим всё это до лучших времён.
Сколько времени жил без исповеди – и вдруг с места в карьер…
– Или сейчас, или никогда! Промедление смерти подобно. Помни, Артемий, повинную голову меч не сечёт.
В таком борении, если не сказать мучении, я вошёл в храм и подошёл к укромному местечку в правом приделе*, которое мне запомнилось с первого моего посещения. В этот раз уже другой батюшка (отец Пётр**, как оказалось впоследствии) кого-то исповедовал, стоя на солее***, рядом с окном. Ещё два человека терпеливо ожидали своего череда внизу, близ иконы Богоматери с Младенцем.
Пристроившись к этим прихожанам, я продолжал терзаться душой и бороться с желанием спастись бегством от предстоящей исповеди, которую (о парадокс!) жаждал всей душой и всем сердцем. Протекшие минуты показались мне вечностью. Наконец, батюшка, внимательно посмотрев на меня из-под очков в толстой роговой оправе, сделал знак подняться на солею. Удивительное дело!
Едва лишь я стал рядом с ним, вперив взор в крест и Евангелие, лежащие на аналое****, разноголосица, доведшая
-------------
*Придел святых Симеона Богоприимца и Анны пророчицы. **Протоиерей Пётр Дьяченко (скончался в 1991 г.). ***Солея – возвышенная часть пола перед иконостасом. ****Аналой – высокая подставка с покатым верхом, на которую кладутся богослужебные книги и иконы.
меня почти до изнеможения, тотчас смолкла. Так корабль-парусник при полном штиле уныло стоит с обмякшими парусами, покуда не налетит, к радости моряков, вечерний бриз. Картина тотчас меняется, в парусах уже полощется жизнь, кораблик, словно живое существо, вздрагивает и сходит с места… Именно этот тёплый ветерок за спиной я ощутил, едва лишь поднялся на ступеньку солеи.
– Как тебя зовут? Артёмушка? Ну, не стесняйся, говори всё, что лежит на душе… Сейчас я сознаю, насколько важно первое слово священника, обращённое к новичку или просто к случайному человеку, робко переступившему порог храма! Ласковое слово живит, вдохновляет, побуждая раскрыться без боязни… ну а строгое, тем паче чёрствое, иногда имеет своим последствием «сорокалетнее странствование» человеческой души в безводном и безжизненном пространстве мира сего.
Она, испуганная, навсегда может остаться вдали от святого храма – оазиса, с его неоскудно изливающимися ключами, источниками воды живой…
От поощрительного взора и слова батюшки у меня появилось желание без утайки, начистоту выговорить, вывалить всё, что только ни горело, ни клокотало тогда в моей памяти адским огнём. Батюшка терпеливо внимал, слушал, покачивал головой и сокрушённо повторял: «Бог да простит тебя, чадо…». Наконец, опустошив закрома совести, я взглянул жалким взором на священника, который был для меня истинным судией и вершителем моей бедной судьбы…
– Всё? – спросил он.
– Всё! – ответствовал я.
– Теперь я прочитаю над тобой разрешительную молитву.
Непроизвольно опустившись на колени, я почувствовал, как он возложил парчовую епитрахиль* на мою голову и, крепко-крепко сжав её в отеческих руках, громко, на весь храм, прочитал молитву: «Господь и Бог наш Иисус Христос да простит тебе, чадо Артемий, все твои грехи, вольные и невольные, словом, делом, помышлением соделанные, и я, недостой-
----------------
*Епитрахиль – элемент священнического облачения в виде длинной ленты с отверстием для головы. Епитрахиль знаменует собой благодать Спасителя и одновременно спасённую овцу на плечах доброго Пастыря Христа.
ный протоиерей Пётр, прощаю и разрешаю тебя от всех твоих грехов, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».
Друзья! И поныне я затрудняюсь передать, что произошло со мной, внутри меня при этих тайносовершительных словах! Я почувствовал, что стал лёгким, как пёрышко, совершенно невесомым! Не только душа моя окрылилась, но все составы и сочленения, мышцы и кости, казалось, очистились и пели бессловную песнь хвалы и благодарения Спасителю Богу. Поцеловав крест и Евангелие, я принял от батюшки благословение и ступил вниз, освободив место для следующего исповедника.
Вновь, как и в первый раз, от избытка нахлынувших чувств я вышел поскорее на крыльцо храма, на свежий воздух… Время было весеннее!
Господи! Какой чудный, незабываемо яркий мир открылся моему взору! Всё было новым, нетленным, прекрасным! Иначе, чем прежде, светило яркое солнышко, как будто целуя меня лучами света, которые сыпались откуда-то сверху, с ажурного золотого креста, венчавшего собою купол храма. По-детски радостно пели птицы, укрывавшиеся в свежей, только что распустившейся листве окрестных тополей.
Лужи, образовавшиеся на чистом асфальте после прошедшего дождя, отражали в себе редкие облака и самое небо. Оно, бездонное, голубое, необъятное, таило в себе Отчий лик, который отныне стал для меня видимым – очами простой, зрячей и горячей веры…
Этим рассказом завершаются мои воспоминания о детстве, отрочестве и юности. Впереди – годы студенчества, учительства и священства…
Автор выражает признательность
за предоставленные фотоматериалы
Марине Павловне Барто, Сусанне
Павловне Серовой, Анне Павловне Барто,
редакции издательства «Индрик».
Особая благодарность за содействие
в издании книги семьям Дмитрия и Елены
Левиных, Василия и Марии Колобовых,
Михаила и Маргариты Ершовых.
Больше книг на Golden- Ship. ru